Я проснулся лицом в грязи и сначала решил, что меня уже закопали.
Щека мёрзла в холодной жиже, изо рта тянуло таким перегаром, будто внутри меня кто-то всю ночь полоскал кисти в дешёвой водке. Озеро стояло рядом, серое, утреннее, неподвижное. И только тогда я понял, что живой, просто опять дошёл до такого, что стыдно даже перед камышами.
Голова гудела так, словно в череп мне насыпали гаек и хорошенько встряхнули.
Я перевернулся на спину, застонал и долго смотрел в белёсое небо. Птица где-то над водой кричала тонко, зло, как тёща вчера у калитки. Хотя нет. Зинаида Петровна не кричала. В том и беда. Если бы кричала, было бы проще. А она сказала ровно, прицельно, будто гвоздь вбила.
"Пакет забрал и пошёл".
И всё.
Даже сейчас эти слова не отпускали. Они сидели в голове крепче, чем боль, чем тошнота, чем озёрная сырость, пробравшая штаны до колен.
Я сел, вытер рот рукавом и увидел, что ладони по локоть в засохшей глине. На правом рукаве налипли жёлтые травинки, в волосах, наверное, тоже был целый огород. От меня пахло тиной, потом и тем самым дешёвым спиртным, которое сначала кажется мягким, а потом выедает тебя изнутри, как ржавчина.
У воды лежал мой пакет. Синий, клетчатый, с надорванной ручкой.
Тот самый.
Я смотрел на него и не мог понять, что больнее. То, что тёща действительно выставила меня с дачи. Или то, что пакет она собрала аккуратно. Внутрь сложила футболку, зарядку, носки, даже таблетки от желудка, которые Лариса сунула мне ещё весной. Значит, не в ярости пихала. Значит, давно была готова.
В этом было всё.
Я потянулся к пакету, но рука дрожала. Не от холода, хотя и от него тоже. Просто внутри вдруг стало пусто, как в старом колодце, который давно никто не чистил. Я поднял пакет, потом снова опустил. Сначала нужно было хоть умыться.
Вода была ледяная.
Я зачерпнул горсть, плеснул в лицо и зашипел. От озера пахло илом и прошлогодними листьями. На языке осталась горечь. Не от воды. От себя.
Ты знаешь это утро, когда тело ещё живо, а уважения к себе уже нет? Вот это было оно.
Я сидел на корточках и пытался собрать ночь по кускам. Калитка. Пакет. Дорога. Потом тёмная тропка между дачами. Чей-то мангал, дым, смех. Собака, которая рычала из-за сетки. Потом вроде бы бутылка. Или не бутылка. Кто-то налил? Или я сам где-то достал? Дальше провал. Чёрная дырка. И вот я, взрослый мужик, тридцать девять лет, валяюсь у озера, как мешок с говном.
Смешно.
Если бы не было так мерзко.
Вчера всё началось ещё за завтраком.
На даче у Зинаиды Петровны утро всегда пахло картошкой, укропом и её терпением, которое к моему приезду обычно уже заканчивалось. Я вышел на веранду позже всех. Стол был накрыт. Эмалированная миска с молодой картошкой. Огурцы на блюдце. Хлеб, нарезанный ровно, как по линейке. Лариса сидела у окна и чистила яйцо, не глядя ни на меня, ни на тарелку. Соня рисовала что-то в альбоме, болтая ногой под стулом. А тёща наливала чай.
Мне тогда уже было худо. Не так, чтобы валиться, но губы сушило, внутри всё дрожало, а мысли ходили по кругу: только бы никто не начал, только бы дотянуть до обеда, только бы не учуяли.
Хотя учуяли, конечно.
От такого, как я вчера, даже комары, наверное, отлетали подальше.
Я сел на край табурета.
Зинаида Петровна поставила передо мной кружку. Старую, белую, с отколотой ручкой.
"Садись нормально, не качайся".
Я усмехнулся.
"Да я и не качаюсь".
Соня перестала рисовать. Лариса чуть сильнее сжала ложку. А я почувствовал, как в затылке начинает наливаться знакомая злость. Такая, которая приходит всегда раньше стыда. Сначала хочется огрызнуться. Потом оправдаться. Потом обвинить всех вокруг. И только потом, если останется хоть капля ума, уже становится стыдно.
Но ума обычно не оставалось.
"Доброе утро тоже можно сказать", сказал я.
Тёща посмотрела на меня так, будто примеряла, стоит ли отвечать человеку, который всё равно ничего не услышит.
"Доброе утро говорят тем, кто утром просыпается, а не приходит в себя".
Соня опустила глаза в альбом.
Вот этого я всегда ненавидел. Не крики, не скандалы, а когда всё сказано при ребёнке спокойно, почти буднично. От этого не спрячешься. Скандал можно потом назвать истерикой. А правду, сказанную ровным голосом, чем назовёшь?
Я взял кружку. Чай обжёг пальцы. Пахло смородиновым листом.
Лариса наконец подняла глаза. Не на меня, а куда-то мимо. В стену. В занавеску. В свою жизнь, наверное, тоже мимо меня.
"Игорь, поешь", сказала она.
Как будто я ещё был человеком, которого можно накормить и этим спасти.
Я съел кусок картошки, и желудок свело. Соня, не поднимая головы, протянула мне листок.
"Это тебе".
Я развернул. Там был нарисован дом. Кривой, с красной крышей, жёлтым кругом солнца в углу и четырьмя палочками-людьми. Одна палочка стояла отдельно, чуть в стороне, возле дерева. Я тогда ещё попытался пошутить.
"Это кто там в кустах?"
Соня пожала плечами.
"Ты. Ты всё время отдельно".
Лариса так резко встала, что стул скрипнул по полу.
"Соня, иди руки вымой".
Дочка ушла. А я сложил рисунок и зачем-то сунул в карман ветровки. Наверное, машинально. Наверное, потому что даже пьющий мужик иногда чувствует, куда ему вонзили нож.
Тёща наливала себе чай.
"После завтрака сарай разберёшь. Если в состоянии".
Вот это "если" зацепило сильнее всего.
Я вскинулся.
"А что, я уже вам тут совсем как мебель? Захотели, послали. Захотели, оттолкнули".
"До мебели тебе далеко. Та хоть стоит ровно".
Лариса прошептала:
"Мам, не надо".
Но надо уже было давно.
Просто раньше все делали вид, что ещё можно не начинать этот разговор.
После завтрака я действительно пошёл к сараю. Из принципа. Из злости. Из желания доказать хоть что-то. Возле стенки стояли старые рамы, лопаты, канистры, моток серого шланга. Дерево нагрелось, пахло смолой. Внутри сарая было душно. На полке я сразу увидел то, чего не должен был видеть.
Продолжение следует.