Сергей Леонидович Рубинштейн, человек огромной эрудиции, ума и интересов мог заочно знать известного священника и проповедника Александра Дмитриевича Шмемана.
Шмеман проводил в Америке, в годы жизни в СССР Рубинштейна, очень популярные передачи по христианской жизни и литургии на радио «Свобода», которые с интересом и втайне слушала советская интеллигенция тех времен.
Встречаться они и быть лично знакомы вряд ли могли.
Но современные средства факторного анализа и моделирования дают возможность предположить, каким мог бы быть их диалог: по темам, манерам, стилю, спорным и общим моментам их мировоззрений и подходов.
Это очень глубокий и интересный диалог, который подарит массу инсайтов тем, кто его внимательно прочтет и поймет.
Диалог Александра Шмемана и Сергея Леонидовича Рубинштейна это диалог двух видных деятелей, чьи интересы пересекались на стыке человека, сознания и смысла жизни.
Давайте, услышим этот диалог в 3 частях.
Читайте ниже.
Ставьте лайк. Делитесь с друзьями. Комментируйте.
Когда мог произойти этот диалог?
Время: предположим, вторая половина 1950- х годов (Сталина уже нет в живых, "хрущевская оттепель". Рубинштейн жив, ему под 70, Шмеман уже сформировавшийся богослов в эмиграции, в США, ему под 40).
Место: встреча в Париже — интеллектуальный салон русской диаспоры.
Формат: свободная беседа за чашкой чая, без публики, с возможностью углублённого обмена мнениями.
Темы диалога
Человек как субъект: личность, сознание, бытие
Рубинштейн: принцип единства сознания и деятельности — личность формируется в действии, через отношение к миру.
Шмеман: человек как образ Божий; личность — не функция психики, а онтологическая реальность, укоренённая в Боге.
Смысл и цель человеческой деятельности
Рубинштейн: деятельность раскрывает сознание; через практику человек познаёт мир и себя.
Шмеман: деятельность обретает смысл только в перспективе вечности; литургия как «работа Бога в человеке».
Время, память, опыт
Рубинштейн: психология изучает, как опыт преобразуется в знания, умения, черты характера.
Шмеман: литургическое время — выход из линейности; воспоминание (анафора) как участие в вечном.
Свобода и ответственность
Рубинштейн: свобода проявляется в выборе и построении собственной деятельности.
Шмеман: подлинная свобода — в обожении; ответственность перед Богом как основа нравственности.
Культура и вера
Рубинштейн: культура — объективация человеческого духа, поле самореализации личности.
Шмеман: культура ценна, если она «литургична», т. е. ведёт к Богу; иначе — самодовлеющая форма без содержания.
Участники диалога:
- Сергей Леонидович Рубинштейн - видный деятель советской науки, занимающийся ключевыми и основополагающими проблемами философии и психологии.
Рубинштейн - сын видного адвоката из Одессы Лазаря (Леонида) Осиповича Рубинштейна. Закончил с отличием гимназию, учился в Германии, блестяще защитил в 24 года докторскую диссертацию по философии. Вернулся в СССР и здесь начал развивать науку. Сначала в Ленинграде, потом в Москве. Пережил блокаду в Лениграде и проявлял в ней нравственный подвиг: творил науку и помогал людям. В конце 1940-х годов был снят со всех постов, когда в СССР проводилась «борьба с космополитизмом». Рубинштейна (как и многих других видных деятелей) государство обвинило в космополитизме и лишило всего. Но он мужественно пережил опалу. В 1950-х годах он был, еще при жизни, реабилитирован и даже номинирован на Ленинскую премию.
Брат Сергея Леонидовича Рубинштейна - известный историк русской истории Николай Леонидович Рубинштейн.
Сергей Леонидович Рубинштейн отличался огромной любознательностью и эрудицией. Среди его друзей были Лев Выготский, академик Тарле, режиссер Сергей Эйзенштейн, ученый Михаил Басов и многие другие видные деятели его современности.
- Александр Дмитриевич Шмеман - видный церковный деятель, сформировавший совместно с другими выдающимися священниками православную церковь Америки (ПЦА). Шмеман знаток богословия, литургии, христоцентричный проповедник. Он строг и деятелен, но при этом душа его, соприкасающаяся с Христом, испытывает радость. Да, ту самую что испытывали первые христиане. Надаром его называют «апостолом радости»
Александр Шмеман выходец из русской семьи, жившей в Эстонии. Позже, семья переехала во Францию, где Шмеман обучался богословию и делал первые шаги в церковной жизни.
В 1951 году, по приглашению отца Георгия Флоровского, Александр Шмеман переехал жить и работать в Америку. Душа его ликовала от жизни в этой стране. Он любил Америку. Шмеман вел очень популярные радиопередачи на радио «Свобода», которые взахлеб слушали в советской России. Шмеман - очень глубокий и строгий мыслитель, очень яркий проповедник, обладавший красивым голосом и дикцией.
Перейдем же к самому диалогу.
Диалог об озаренной деятельности.
Часть 1. Сознание, деятельность и вера человека. Наука и религия.
Шмеман: (мягко, с интересом): Сергей Леонидович, вы утверждаете, что сознание и деятельность едины. Но не кажется ли вам, что в этом единстве теряется нечто трансцендентное — то, что не сводится к действию? Человек ведь не только «делает», но и «молится», «любит», «восхищается»…
Рубинштейн: (спокойно, рассудительно): Вы правы, Александр Дмитриевич, действие не исчерпывает человека. Но и сознание не парит над ним — оно проявляется и формируется в деятельности. Даже молитва — это особый вид духовной деятельности, где субъект относится к Абсолюту.
Шмеман:
Но здесь, мне кажется, мы подходим к границе психологии. Молитва — не «вид деятельности» в научном смысле. Это встреча с Живым Богом, где субъектность человека преображается. Литургия не «создаёт» веру, а являет её как дар.
Рубинштейн: Понимаю вашу мысль. Я бы сказал так: психология изучает механизмы, а богословие — смысл. Но механизмы тоже важны: как человек приходит к вере, как переживает откровение — это процессы, в которых сознание и действие нераздельны.
Шмеман: Да, но не подменяем ли мы причину следствием? Вера не возникает из «процессов», она даётся как благодать. Психология может описать путь, но не источник.
Рубинштейн: Согласен — наука не отвечает на вопрос «почему есть бытие», она исследует, «как» человек существует в мире. Но в этом «как» мы видим единство: направленность личности (её «я-концепция»), знания и способности, характер — всё это формируется в жизни, в поступках.
Шмеман: А если поступок вдохновлён не психологическими механизмами, а благодатью? Скажем, мученичество — разве это «формирование личности через деятельность»? Или это акт веры, который превосходит психологию?
Рубинштейн: Интересный пример. С точки зрения психологии, это экстремальная ситуация, выявляющая уже сложившуюся направленность личности. Но я не отрицаю, что источник этой стойкости может быть религиозным, трансцендентным. Наука и вера говорят о разных уровнях реальности.
Шмеман (улыбаясь): Вот мы и сошлись: психология изучает «как», богословие — «зачем» и «от Кого». И когда они не спорят, а дополняют друг друга, человек видится целостно.
Рубинштейн: Именно так. Я всегда считал, что подлинная наука скромна — она знает границы своих методов. И в этом смысле ваш взгляд на человека как образ Божий обогащает психологию, не отменяя её задач.
Стиль общения
Шмеман: спокойный, благожелательный, богословски точный; избегает полемики, ищет точки соприкосновения.
Рубинштейн: сдержанный, аналитический, открытый к диалогу; уважает религиозный опыт, но остаётся на почве научного подхода.
Общий тон: уважительный, исследовательский, без конфронтации. Оба собеседника признают ценность разных способов познания человека.
К чему они могли бы прийти
Разделение уровней: психология изучает механизмы сознания и деятельности, богословие — онтологические основания и смысл человеческого существования.
Взаимодополняемость: научный и религиозный подходы не противоречат, а обогащают друг друга при условии чёткого понимания границ.
Целостность человека: личность нельзя свести ни к психическим процессам, ни к абстрактной «духовности» — она раскрывается в единстве действия, сознания и отношения к Абсолюту.
Этика и ответственность: и наука, и вера требуют честности: учёный не должен подменять факты идеологией, богослов — игнорировать реальность человеческой психики.
Итог
Диалог мог бы завершиться взаимным уважением и пониманием:
Рубинштейн увидел бы в богословии Шмемана глубину антропологии, выходящей за пределы эмпирики; Шмеман оценил бы научную строгость и гуманизм психологии Рубинштейна.
Их встреча показала бы, что диалог между верой и разумом возможен — если он строится на взаимном признании границ и ценностей.
Часть 2. Зачем человеку Бог в его деятельности?
Исходные позиции
Александр Шмеман (православный богослов):
Бог — источник бытия и смысла; деятельность человека обретает полноту только в связи с Богом.
Литургия и молитва не «добавка» к жизни, а её центр: через них человек приобщается к Божественной жизни.
Труд и творчество — формы служения Богу и ближнему.
Цель человеческой деятельности — обожение (участие в Божественной жизни), а не только удовлетворение потребностей.
Вера не отменяет разум и труд, но придаёт им высший смысл.
Сергей Леонидович Рубинштейн (психолог, философ, методолог науки, материалист):
Человек — субъект деятельности, формирующийся в процессе взаимодействия с миром.
Деятельность мотивируется потребностями (биологическими, социальными, познавательными).
Смысл создаётся в процессе самой деятельности, а не задаётся извне.
Наука изучает механизмы деятельности без обращения к трансцендентным основаниям.
Вера может быть частью мотивации, но не является необходимой для продуктивной деятельности.
Продолжение диалога.
Шмеман: Сергей Леонидович, вы утверждаете, что деятельность порождается потребностями и формирует сознание. Но разве не теряется что-то главное, если исключить из этого процесса связь с Богом? Разве деятельность, лишённая высшего смысла, не превращается в бег на месте?
Рубинштейн: Александр Дмитриевич, смысл рождается в самой деятельности. Человек ставит цели, преодолевает препятствия, создаёт ценности — и в этом находит смысл. Зачем для этого нужен Бог? Разве недостаточно любви к ближнему, стремления к истине, творчества?
Шмеман: Но откуда берутся сами эти стремления? Почему человек жаждет не только хлеба, но и истины, красоты, справедливости? Христианство говорит: потому что он создан по образу Божию. Его душа по природе христианка, как говорил Тертуллиан. Даже атеист, творящий добро, действует по заложенному Богом закону.
Рубинштейн: Я вижу здесь проблему причинности. Вы выводите нравственность из Бога, я — из человеческой природы и общества. Ребёнок учится добру не из Библии, а через общение с родителями, сверстниками, через культуру. Деятельность формирует ценности, а не наоборот.
Шмеман: А как быть с предельными вопросами? Когда человек сталкивается с болью, смертью, абсурдом — разве тут не обнажается недостаточность «земных» смыслов? Вера даёт ответ: страдания не бессмысленны, они приобщают нас к Кресту Христову. Без этого деятельность может превратиться в бегство от реальности.
Рубинштейн: Согласен, экзистенциальные кризисы — серьёзное испытание. Но и здесь человек может найти опору в себе и других: в любви, в творчестве, в осознании краткости жизни как стимула действовать. Наука, искусство, гражданская позиция — разве этого мало?
Шмеман: Мало, если это замкнуто на себя. Без Бога даже лучшие устремления могут исказиться: любовь — стать страстью, творчество — самолюбованием, гражданская позиция — фанатизмом. Христос даёт критерий:
«По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35).
Рубинштейн: Но разве этот критерий не универсален? Гуманизм тоже призывает к любви и солидарности. Разница в словах, а не в сути.
Шмеман: Суть в источнике. Гуманизм верит в человека, христианство — в Бога, Который стал человеком. Без этой вертикали горизонталь гуманизма хрупка. История XX века показала, как идеалы добра без Бога превращаются в свою противоположность.
Рубинштейн: Да, история знает трагедии. Но причина — не в отсутствии Бога, а в искажении самих идеалов: когда цель оправдывает средства, когда человек становится винтиком системы. Наука и этика должны быть критичны к себе — вот залог прогресса.
Шмеман: И всё же: почему тогда даже атеисты тоскуют по смыслу? Почему в самые светлые минуты — у красоты природы, музыки, любви — человек чувствует: это намёк на что-то большее? Это голос Бога в душе, напоминание о рае.
Рубинштейн (задумывается): Возможно, вы правы в том, что человек не сводится к утилитарным потребностям. Но я остаюсь при своём: смысл создаётся в деятельности, в отношениях, в познании. Бог может быть его частью для верующего, но не обязательным условием для всех.
Шмеман: Тогда, может, мы говорим о разном? Для меня Бог — не «условие», а сама жизнь. Как воздух: если дышать — не задумываешься, но без него нет жизни. Вера не мешает деятельности — она её преображает. Труд становится служением, любовь — жертвой, творчество — благодарением.
Рубинштейн: В этом я готов согласиться: вера может обогащать деятельность, придавать ей глубину. Но важно, чтобы она не подменяла реальную работу над собой и миром слепой покорностью «воле Божией».
Шмеман (улыбаясь): Истинно так. Подлинная вера деятельна: «вера без дел мертва» (Иак. 2:26). А дела без веры могут быть пусты. Но в поиске истины и добра мы, кажется, ближе, чем кажется.
Рубинштейн: Да, цель одна — человек и его достоинство. Методы можем обсуждать, но уважая друг друга.
Ключевые точки соприкосновения и расхождения
Расхождения:
Источник смысла: Шмеман — Бог как основание; Рубинштейн — деятельность и культура как созидатели смысла.
Роль веры: для Шмемана — преображающая сила; для Рубинштейна — один из возможных мотивов самого человека.
Экзистенциальные вопросы: Шмеман видит в них указание на Бога; Рубинштейн — вызов для человеческого разума и солидарности.
Точки соприкосновения:
Оба признают ценность нравственности, творчества, любви.
Оба отрицают пассивность: деятельность должна быть осмысленной и ответственной.
Оба видят опасность в искажении идеалов (фанатизм, утилитаризм).
Итог диалога
Участники не пришли к полному согласию, но:
Шмеман показал, что вера не тормозит деятельность, а задаёт ей высший горизонт.
Рубинштейн подчеркнул автономию человеческой активности и роль культуры в формировании ценностей.
Общий вывод: диалог возможен, если:
избегать редукции (сводить человека только к «потребностям» или только к «душе»);
уважать разные пути поиска смысла;
помнить, что и вера, и разум призваны служить достоинству человека.
Часть 3. Покаяние
Диалог Александра Шмемана и Сергея Леонидовича Рубинштейна — с учётом их мировоззрений и подходов.
Исходные позиции
Александр Шмеман (православный богослов):
Покаяние (греч. metanoia — «перемена ума») — не просто сожаление о грехах, а фундаментальная переориентация всей жизни к Богу.
Это условие подлинного преображения: без осознания своих ошибок невозможно движение вперёд.
Покаяние — не уныние, а радость встречи с Богом:
«Бог не хочет наказания грешника, а его обращения» (Иез. 18:23).
В литургии покаяние — часть общего пути Церкви: через исповедь и причастие человек обновляется и получает силы для служения.
Покаяние не парализует деятельность, а даёт ей новое основание: исправление ошибок, служение ближним, преображение мира.
Сергей Леонидович Рубинштейн (психолог, философ, методолог науки, материалист):
С точки зрения психологии, покаяние можно рассматривать как осознание ошибок и принятие ответственности за свои действия.
Важен механизм саморегуляции: анализ последствий поступков, коррекция поведения, постановка новых целей.
«Покаяние» в светском смысле — это часть личностного роста: человек учится на ошибках, меняет стратегии, развивается.
Избыточное самообвинение может быть деструктивным: приводить к чувству вины, пассивности, потере мотивации.
Деятельность человека должна опираться на рациональный анализ, а не на религиозные категории.
Перейдем к завершающей части этого увлекательного диалога:
Шмеман: Сергей Леонидович, вы говорите о саморегуляции и осознании ошибок. Но разве это не близко христианскому пониманию покаяния? Ведь и там речь идёт о признании своих заблуждений и стремлении измениться.
Рубинштейн: Сходство есть, но есть и принципиальное различие. В психологии осознание ошибки — это инструмент для дальнейшей деятельности: проанализировал, скорректировал стратегию, пошёл дальше. В религиозном покаянии акцент на вине перед Богом, что может порождать чувство беспомощности.
Шмеман: Но разве признание вины всегда ведёт к беспомощности? Напротив, подлинное покаяние освобождает: человек перестаёт оправдывать себя, берёт ответственность и получает благодать для нового начала. Как сказано: «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды» (1 Ин. 1:9).
Рубинштейн: Я вижу риск в том, что религиозное покаяние может стать самоцелью. Человек бесконечно кается, вместо того чтобы действовать. А в крайних случаях — списывает неудачи на «волю Божию» и отказывается от активности. Разве не так?
Шмеман: Это искажение, а не суть покаяния. Подлинное покаяние деятельное: оно ведёт к исправлению, к добрым делам. Вспомните евангельского Закхея: после покаяния он не просто сокрушался, а начал действовать — вернул награбленное вчетверо (Лк. 19:8). Покаяние даёт энергию для служения, а не парализует.
Рубинштейн: Допустим. Но как отличить здоровое осознание ошибок от болезненного самобичевания? В психологии мы говорим о балансе: анализ должен вести к действию, а не к застреванию в чувстве вины.
Шмеман: И в христианстве есть этот баланс. Покаяние всегда сопряжено с надеждой: Бог не ждёт нашего «искупления», Он Сам спасает. Поэтому покаяние — это не мрачное самокопание, а радостное возвращение домой, как в притче о блудном сыне (Лк. 15:11–32). Оно освобождает от груза прошлого и даёт силы для нового.
Рубинштейн: Интересная параллель. В психологии мы тоже говорим, что проработка ошибок должна освобождать, а не сковывать. Но я остаюсь при мнении: для этого не нужен религиозный контекст. Достаточно зрелой личности, способной к рефлексии и самоконтролю.
Шмеман: А что питает эту зрелость? Откуда берётся внутренняя честность? Христианство говорит: от встречи с Богом, Который Сам есть Истина. Без этого ориентира человек рискует подменять раскаяние самооправданиями.
Рубинштейн: Согласен, что нужна система ценностей. Но она может формироваться в культуре, семье, через воспитание. Не обязательно через религию. Главное — чтобы человек умел критически относиться к себе и своим действиям.
Шмеман: И всё же: разве не бывает моментов, когда человек понимает, что его сил недостаточно? Когда он видит, что его ошибки глубже, чем просто просчёты? Тогда покаяние становится призывом к помощи свыше. Это не слабость, а мудрость — признать свои пределы.
Рубинштейн (задумывается): Возможно, вы правы в том, что некоторые экзистенциальные кризисы требуют более глубокого осмысления. Но я бы назвал это не покаянием, а переоценкой ценностей — моментом, когда человек пересматривает свои жизненные цели и смыслы.
Шмеман: В сущности, это одно и то же по действию, но разное по источнику. Для верующего источник — Бог; для светского человека — его внутренний мир и культура. Но итог может быть схожим: обновление и новая деятельность.
Рубинштейн: Да, итог — в движении вперёд. И если религиозное покаяние помогает кому то измениться к лучшему, я не стану этого отрицать. Главное, чтобы оно не становилось оправданием бездействия.
Шмеман (улыбаясь): Полностью согласен. Покаяние без дел мертво (Иак. 2:26). Оно должно вести к преображению мира через любовь и служение.
Ключевые точки соприкосновения и расхождения
Расхождения:
Источник: Шмеман видит в покаянии встречу с Богом; Рубинштейн — процесс саморегуляции личности.
Цель: для Шмемана — обожение и служение Богу; для Рубинштейна — личностный рост и эффективная деятельность.
Риски: Шмеман считает, что искажение покаяния (уныние) — это отклонение от нормы; Рубинштейн видит опасность в самой религиозной модели, которая может подавлять активность.
Точки соприкосновения:
Оба признают ценность осознания ошибок и ответственности.
Оба отрицают пассивность: покаяние/осознание должно вести к действию.
Оба видят опасность избыточного самообвинения, которое парализует волю.
Итог диалога
Участники не пришли к полному согласию, но:
Шмеман показал, что покаяние в христианском понимании — это не уныние, а источник силы для преображения мира через служение.
Рубинштейн подчеркнул, что механизмы осознания ошибок и коррекции поведения работают и вне религиозного контекста, через психологическую зрелость и культуру.
Общий вывод:
Покаяние/осознание ошибок необходимо для развития личности и деятельности.
Оно должно быть деятельным: вести к конкретным изменениям, а не застревать в чувстве вины.
Риски есть в обеих моделях: религиозное покаяние может вырождаться в фатализм, светская рефлексия — в самодовольство без глубинной переоценки.
Правильное покаяние — баланс: честность перед собой (и, для верующего, перед Богом) + готовность действовать и обретение смысла деятельности и жизни.
Заключение.
Вот такой глубокий и весьма полезный диалог мог бы случиться между двумя этими великими людьми 20 века: выдающимся советский ученым - материалистом и эрудитом Рубинштейном и выдающимся церковным деятелем православной Америки, христоцентричным священником, «апостолом радости» - Шмеманом.
Вера (светская или религиозная, отличающиеся лишь источником) без дел мертва. Дела мертвы без озаренности, без ответственности, без правильной направленности высоким (божественным) смыслом.
Покаяние (о которых говорит и православие и материалистическая наука) это не уход в чувство вины и беспомощности, а преобразующая сила, корректирующая наши человеческие ошибки. А кто не ошибается? Только тот, кто бездействует, не ищет, не дерзает.
Без деятельности не формируется никакой человек, ни верующий, ни светский. Без деятельности не улучшается жизнь и мир человеческий.
Но деятельность, та самая, что от смысла, от Бога.
Хотите поделиться по теме статьи - пишите в комментариях.
Ставьте лайк.
Делитесь с друзьями.
мой канал, где очень много интересного