На каком языке заговорили в Ирландии в эпоху нормандского завоевания? Правильный ответ: на гэльском. Потому что гиберно-нормандцы говорили на англо-нормандском диалекте старофранцузского языка, хотя многим хочется, чтобы на английском и даже на собственном - гиберно-нормандском, который был государственным в Ирландии хотя бы некоторое время.
Начнём с того, а был ли мальчик?
Занести в Ирландию нормандский могли только участники достопамятного похода, организованного Дермотом МакМурхедом, свергнутым королём Лейнстера. В иноземном войске, которым руководил Ришар де Клэр, больше известный как Ричард Стронгбоу, действительно было порядка двухсот этнических нормандцев — сам начальник, его ближайшее окружение, составлявшее руководство оккупационной армией, и рыцари плюс рыцарские копья как тактические единицы. Ещё тысяча — кимры, то есть валлийцы, и фламандцы. Это было население Пембрукшира в частности и Южного Уэльса в целом. Стронгбоу, не долго думая, набрал нужное количество пехоты в своих же землях. Англичане среди этой публики теоретически водились, но они были сильно разбавлены представителями других этнических групп. На каком языке это разношёрстное воинство разговаривало?
Почтеннейшее начальство — на диалекте старофранцузского, который лингвисты определяют как нормандский французский. Да, кстати, этот диалект сложился в Англии. С французским он был вполне взаимопонимаем, но уже казался испорченным.
Слуги почтеннейшего начальства разговаривали в том числе и по-английски, но не все, потому что много было всё тех же валлийцев. Впоследствии эти ребята осядут в Лейнстере в окрестностях Уотерфорда, составив ядро поселений англоговорящих переселенцев. Их язык - йола переживёт все катастрофы, случившиеся в Ирландии, и почиет в Бозе только в ХХ веке.
Лучники — валлийцы общались на кимраге. Фламандская пехота — на фламандском. Теоретически английский мог выступать в качестве языка межнационального общения, но учитывая крепкую любовь кимров к англичанам, что-то смутные сомнения меня берут.
Полное впечатление, что самым компетентным знатоком английского среди этих «англичан» был сам Гиральд Камбрийский, писавший свою хронику на церковной латыни. Кстати, и переписка и делопроизводство велись на латыни.
Но для нас важно, что на нормандском языке говорили всего-то 200 человек. И они оказались в совершенно непривычной языковой среде. Английский эта публика знала на самом примитивном уровне — чтобы отдавать распоряжения прислуге, и учить не собиралась. Команды воинство худо бедно понимало и на нормандском. Командиры среднего звена знали язык руководства получше, но важно, что для них это был не второй язык и даже не третий.
То есть, нормандцы сразу же оказались в Ирландии компактной и изолированной группой, причём, изоляция была ещё более жёсткой, чем в Англии — воевать Ирландию поехали далеко не все нормандцы, имевшиеся в наличии. Достаточно ли 200 человек для сохранения своего языка?
Народы, которые считаются малочисленными, длительное время сохраняют собственный язык, если обособлены экономически и поддерживают традиционный уклад. Энцы — оленеводы, живущие на Таймыре, вполне самодостаточны, и численность их стабилизировалась на уровне плюс-минус 200 человек достаточно давно, ещё в прошлом веке, а вот носителей языка всё меньше и меньше. В прошлом веке, ещё в 80-х годах, было около 200 человек — как этнических энцев, так и супругов в смешанных браках. В 2021 году языком владело порядка 30 человек, причём старшее поколение.
Языки с малым количеством носителей подобны капле чернил. В случае энцев, на эту каплю чернил вылили ведро воды — обрушили на голову носителей более универсальную культурную парадигму. Я не буду обсуждать, хорошо это или плохо. Важно, что носитель русского языка может стать кем угодно, и даже в космос полететь — язык универсален, а вот человек, знающий только энецкий, будет компетентен только в тундре, потому что русский язык не поддерживает общение на тему оленеводства на должном уровне. Это физика.
И вот наши фигуранты оказываются примерно в такой же ситуации, как энцы. Только на сей раз каплю уронили в полноводный колодец. Нормандцев судьба забросила в страну, где была развитая правовая система, литература, образование на национальном языке и на латыни (в Европах — только на латыни), делопроизводство своеобразное, но тоже велось. Ирландцам не было ни малейшей необходимости изучать другие языки: население портовых городов, основанных скандинавами, было двуязычным и прекрасно изъяснялось на гэльском, а иноземные купцы, работавшие в рамках трансграничной торговли, либо нанимали толмачей в том же Дублине, либо заводили контрагентов среди местных, знавших иностранный язык. В общем, явление нормандцев с их заморочками было для ирландцев культурным шоком.
Сразу должна сказать, что судьба первой волны сложилась трагически. Некоторые, как Ричард Стронгбоу даже после смерти не сразу нашли покой (закопали его только спустя несколько недель после того, как он умер). Очень многие не дожили до старости. Да, им удалось закрепиться в Лейнстере, Миде и Коннахте, но за пределами будущего Пейла привычное им право не действовало. Можно сколько угодно назначать себя на любые должности и выпрашивать у руководства любые титулы — всё это нужно подкреплять экономически, административно и военной силой.
Именно поэтому феодальное право дальше Пейла не распространилось: власть проецировать на весь остров было просто невозможно. А карты рисовать мы все умеем. В результате на нормандском говорили в замках, вели личную переписку, но вот официальную уже на латыни, которую свободно читали все грамотные люди, работавшие с документами. Ирландцы нормандским языком не заинтересовались, потому что он был бесполезен и достаточно труден. А общаться с ними было необходимо. Чем дальше от Пейла, тем быстрее сдались на милость побеждённых потомки сподвижников и соратников Ричарда Стронгбоу.
Другие этнические группы испытывали аналогичное давление. Валлийцам выделили земли в Килдэре и Уэксфорде, потом и в Коннахте. Следующее поколение (дети лучников Стронгбоу) если и знало кимраг, то хорошо это скрывало. К XIV веку их опознавали только по прозвищу, которые трансформировались впоследствии в распространённую ирландскую фамилию — Уэлш. Фламандцы селились компактно, но язык не сохранили в полной мере — их наречие влилось в йола. Почему так? Они придерживались своего экономического уклада, женились на своих или на женщинах народов, которые были им ближе культурно и в языковом отношении. Староанглийский хотя бы к германским языкам относится, не к кельтской языковой группе. Но к XVI веку все Предергасты, Флеминги и Роши были активно двуязычными людьми, не испытывавшими языковых проблем за пределами своих анклавов.
А что нормандская знать? Для них язык был фетишем. Таким образом они поддерживали единство корпорации. Но им не повезло: в Англии сменилась политика. Столетняя война закончилась известно чем, и иметь французские корни стало не настолько престижно. И говорить на французском, даже в нормандском изводе, стало не комильфо. Английский вытеснил французский из судопроизводства. В высшем свете тоже говорили на английском. Поэтому нормандцы, жившие поблизости от Дублина и в пределах засеки, сохранили нормандский только в быту. Вне семейного круга они перешли на английский к XIV веку.
Нормандцы, поселившиеся на ирландских территориях, где сохранился традиционный уклад, утратили не только язык, но и идентичность. К XIV веку в бытовом и культурном отношении они были ирландцами заморского происхождения, только в отличии от гэлов-иноземцев, то есть городского населения Лимерика, Уотрефорда и Дублина, нечасто слышали в свой адрес подобные дразнилки. Их уважали именно потому, что они стали своими для местного населения, натурализовались и стали полезными. Английским они владели свободно, но предпочитали гэльский. Почему культурная ассимиляция произошла настолько быстро — отдельная тема, не имеющая к языку прямого отношения.
Не последняя причина исчезновения нормандского языка — его несамодостаточность (общаться на нём можно было лишь на бытовые темы, не научные, например). Лексику, относящуюся к просвещению, культуре и искусству, проще было брать из ирландского, который наработал столько избыточного, что компьютерная терминология, например, в гэльском аутентичная (целый пласт лексики, относящийся к математическим расчётам). Изоляты редко развиваются в этом направлении, а центры образования и культуры, где хотя бы часть общения происходила на французском и подпитывала бы словарный запас, были слишком далеко от Ирландии. То, что образование на нормандском в Ирландии отсутствовало, а грамотные нормандцы уже в третьем поколении предпочитали писать тексты на латыни или гэльском, было самым длинным гвоздём в гроб нормандского.
Уже к началу XIV века нормандский язык в Ирландии превратился в эдакий суржик: в него просочились сначала топонимы, потом и общебытовая лексика из ирландского — языка политического окружения и соседей, а отчасти и английского языка прислуги. Наоборот не было. С адаптацией вновь прибывших к новым реалиям закрепилась и социально-политическая терминология.
Произношение тоже стало более универсальным: под влиянием гэльского исчезли носовые гласные. Изменилась грамматика — в ирландском она проще и понятнее, и нормандцы непроизвольно заимствовали конструкции.
К XVI веку не осталось ни одного носителя нормандского языка, который мог свободно читать по-французски. Гиберно-нормандский тихо вышел из чата и прикрыл за собой дверь. Что от него осталось на память? В гиберно-английском рот — béal, слово заимствовано из нормандского через гэльский. Что же до Уолшей и Рошей, они из времён нормандского нашествия, но вовсе не нормандские.
Что в сухом остатке? Мальчика, по-видимому, не было. Был нормандский диалект старофранцузского. Поскольку памятников письменных до нас не дошло, трудно сказать, насколько сам Ришар де Клер говорил на нём сносно. Скорее всего, лексика уже содержала заимствования из валлийского и английского, и язык уже был готов отправиться в переплавку или в забвение. Если нормандский в Англии был могучим суперстратом и по сути пересобрал английский, то в Ирландии он не заметен ни в локальном варианте английского, ни в гэльском - пожил рядом, да и умер, не оставив потомков.
Это ещё один пример тому, что языки завоевателей не приживаются на оккупированных территориях, если не дают населению каких-то заметных преимуществ, или если их не поддерживают искусственно карательными мерами и крайней жестокостью. В первом случае долгое время языки сосуществуют достаточно мирно, и язык завоевателей может отступить в какие-то специфические области — производство или юриспруденцию, например, а может превратиться в язык межнационального общения, и тогда его переиначат и пересоберут под более понятные лингвистические реалии. Примеры второго нам известны из Японии, Ирландии, США и Австралии. Но здесь всегда нужно иметь ввиду, удалось ли оккупантам создать численное превосходство над коренным населением в больших самодостаточных анклавах, хотя бы на непродолжительное время, и готово ли правительство вкладывать средства в геноцид, расширяя жизненное пространство для расселения «своих» за счёт «местных». Нормандцам это определённо не удалось.