Ольга стояла у окна кухни и смотрела, как за стеклом медленно кружатся первые крупные снежинки.
Ноябрь в этом году выдался промозглым, серым, и этот серый цвет, казалось, пропитал всё вокруг — небо, стены панельной девятиэтажки, даже её собственное настроение.
— Оль, ты чай будешь? — спросил из комнаты Дмитрий, не отрываясь от ноутбука.
— Не хочу, — ответила она тихо, но муж, поглощённый рабочими отчётами, не расслышал или сделал вид, что не расслышал.
Ольга снова повернулась к окну. На подоконнике стояла стеклянная банка с засохшей геранью — свекровь подарила прошлым летом, когда приезжала в гости. Сказала тогда: «Хороший цветок, живучий. За ним особого ухода не надо, сам растёт, сам умирает, никого не напрягает».
Всё началось три месяца назад. Августовским вечером Дмитрию позвонил отец — Евгений Иванович, человек немногословный, суховатый, привыкший, что жизнь течёт по накатанной.
— Дим, мать попала в больницу, — сказал он без предисловий.
Из трубки слышался кашель и далёкий женский голос, требовавший что-то принести.
— В какую больницу? Что случилось? — Дмитрий побледнел, и Ольга, услышав это, бросила мыть посуду и подошла ближе.
— Обнаружили... ну, женское. В онкологии лежит сейчас, на обследовании. Ждём результатов биопсии.
Когда биопсия подтвердила злокачественную опухоль молочной железы, Ольга внутренне сжалась.
Она помнила путь своей матери — Нины Сергеевны — по этому же маршруту пять лет назад.
Помнила ту бессонную ночь, когда мама позвонила и сказала: «Оля, у меня рак».
Помнила, как земля уходила из-под ног, как потом оказалось — диагноз не смертельный, операбельный, но сколько страха, сколько слёз.
Но мама тогда выбрала государственную онкологию. И не просто выбрала — настояла на определённой клинике, где работала её давняя знакомая.
Оформляла все бумаги по полису ОМС, стояла в очередях, как все, но получила операцию в одной из лучших клиник города.
Имплант тогда не ставили — не по протоколу, как объясняли врачи, но это и не было главным.
Главное — мама жива, здорова, уже пять лет наблюдается, работает, путешествует. И ни копейки не заплатила из своего кармата.
У свекрови всё пошло иначе. Елена Петровна, узнав диагноз, тут же заявила:
— В государственную больницу я не лягу. Даже не просите. Я видела, что там творится. Это не лечение, а издевательство.
Она записалась в частный онкологический центр с вывеской на двух языках, с кожаными диванами в холле и администратором, который называл пациентов по имени-отчеству и предлагал капучино.
Туда же потянула и мужа — Евгений Иванович, который последние пять лет только и делал, что перекладывал деньги с одного счёта на другой и менял машины, молча кивал. Ему было проще заплатить, чем спорить с женой.
Первая химиотерапия обошлась в сто тысяч. Дмитрий отдал их матери, не спрашивая мнения Ольги.
Он просто снял с их общей накопительной карты и перевёл. Ольга узнала об этом через смс-уведомление.
— Дим, ты что, деньги снял? — спросила она тогда, стараясь говорить спокойно.
— А что я должен был делать? У матери химиотерапия, заплатить надо было, — он пожал плечами, как будто речь шла о покупке продуктов.
— Но мы копили на квартиру! Мы же с тобой обсуждали, что в этом году начинаем смотреть варианты.
— Оль, ну какая квартира, когда у матери рак? — искренне удивился Дмитрий.
В его голосе не было ни капли сарказма или раздражения. Он действительно не понимал, как можно сейчас думать о каком-то жилье.
Ольга замолчала. Потому что что она могла сказать? «Твоя мать не так важна, как наша будущая квартира»?
Она не могла этого сказать и чувствовала себя после этого разговора ужасно — виноватой, мелочной, эгоистичной, словно её желание иметь собственное жильё было преступлением против сыновнего долга.
Месяц спустя позвонила мама, Нина Сергеевна.
— Как у вас дела? — спросила она своим мягким, чуть насмешливым голосом. — Как свекровь?
— Лечится в частной клинике, — вздохнула Ольга.
— Зачем? Там же дикие цены. Могла бы в «Онкоцентр» обратиться, как я. Отличные врачи, современное оборудование. Я до сих пор благодарна, что к ним попала.
— Она не хочет. Говорит, бесплатная медицина — это ужас, унижение, очереди. Не хочет лежать в палате с другими больными.
— Господи, — Нина Сергеевна помолчала. — Оля, ты только не обижайся на мои слова, но твоя свекровь — эгоистка. У неё есть муж, взрослый сын, она работает, у неё, насколько я знаю, есть накопления. Почему вы с Димой должны всё это тянуть? Где её муж? Где её собственные деньги?
— Свекор купил новую машину. Иномарку. Мы видели, когда приезжали.
— Вот именно. Машина есть, а денег на операцию — нет. Красиво.
Ольга тогда не стала ничего добавлять. Но внутри закипала глухая, тяжёлая обида.
Она видела, как живут её родители — скромно, без претензий, но с чувством собственного достоинства.
И видела, как живут родители мужа — с дорогими вещами, с претензией на статус, но с той странной манерой перекладывать ответственность на детей, как только случается что-то серьёзное.
Через неделю Елена Петровна собрала семейный совет. В своей квартире, которая пахла дорогими духами и кофе.
Ольга с Дмитрием приехали к шести вечера. Евгений Иванович сидел в кресле, листал планшет — видимо, подбирал к новой машине чехлы на сиденья.
Сама Елена Петровна выглядела неплохо. Никакой усталости после химии, никакой бледности.
Она работала, шутила с коллегами по телефону, пила зелёный чай с имбирём и рассказывала, как вкусно кормят в частной клинике.
— Так, дети, — начала она, когда все расселись. — Врачи говорят, что химия подействовала хорошо, опухоль уменьшилась. Теперь нужна операция. Удаление груди с последующей реконструкцией. Имплант будут ставить сразу. Всё вместе — около миллиона рублей.
Ольга почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Миллион их накоплений. Деньги, которые они с Димой откладывали два года.
Два года без отпуска, без новых вещей, без кафе и ресторанов. Только работа, подработки, ведение расходов в приложении, отказ от всего лишнего.
Ради чего? Ради ипотеки? Да нет, ради того, чтобы чтобы купить маленькую, но свою двушку в спальном районе и вздохнуть свободно.
— Миллион, — повторил Дмитрий. — У нас есть почти столько.
— Почти? — переспросил Евгений Иванович, поднимая взгляд от планшета.
— Ну, есть девятьсот двадцать. Не хватает восемьдесят тысяч. Доберём, — сказал Дмитрий спокойно, как будто речь шла о покупке нового холодильника.
Ольга сидела молча. Она ждала, что кто-нибудь спросит её мнения. Муж? Свекровь? Никто не спросил.
— А нельзя ли... — начала она осторожно, — рассмотреть другие варианты? Моя мама лечилась в «Онкоцентре», совершенно бесплатно по полису, и у неё всё прошло удачно. Операция, реабилитация...
Елена Петровна посмотрела на неё долгим, ледяным взглядом.
— Оля, я понимаю, что у твоей мамы всё хорошо. Но я — не твоя мама. У меня другие потребности, другие ожидания от медицины. Я не готова лежать в палате с пятью незнакомыми бабками, которые кашляют и жалуются на жизнь. Я не готова ждать операцию полгода. Мне нужна определённость и комфорт.
— Но там очередь не полгода. Маму прооперировали через три недели после постановки диагноза. И палата была на двоих, чистая, с душем...
— Достаточно, — отрезала свекровь. — Я всё решила. Операция будет в «Медприме». Там меня ведущий специалист, которому я доверяю.
Ольга посмотрела на Дмитрия. Муж сидел с каменным лицом. Он не вмешивался.
— Имплант, — вдруг заговорил Евгений Иванович. — Это обязательно?
— Что значит — обязательно? — Елена Петровна повернулась к мужу. — Ты хочешь, чтобы я ходила с одной грудью? Чтобы все видели, что я инвалид?
— Никто не увидит, под одеждой...
— Женя, не начинай. Я уже всё продумала. Имплант ставят сразу, это современный стандарт. Не хочу потом ходить на вторую операцию.
Разговор закончился тем, что Дмитрий пообещал перевести деньги на следующей неделе.
Ольга вышла из подъезда свекрови с таким чувством, будто её ударили по голове. Снег всё падал, но она не замечала холода.
В машине, когда они сели в салон, Ольга не выдержала.
— Дима, почему ты не сказал, что мы копили на квартиру? Почему не предложил другие варианты? Твой отец только что купил машину за три с лишним миллиона. Он мог бы её продать и покрыть все расходы на лечение своей жены. Не говоря уже о том, что у них есть какие-то накопления.
— Оль, прекрати. — Дмитрий завёл двигатель, не глядя на неё. — У папы машина — единственная радость. И у них действительно нет таких больших накоплений. Они тратили на ремонт, на отдых...
— На новую машину, которую ты забыл упомянуть. Так получается, их радости важнее нашего жилья? А наша с тобой радость — это что, не в счёт?
— Моя мать может умереть, Оля, — Дмитрий повысил голос, чего с ним почти не случалось. — Ты понимаешь это? Когда человек умирает от рака, неважно, есть у него квартира или нет. Я не буду думать о квадратных метрах, если мою мать можно спасти.
Его голос дрогнул на последнем слове, и Ольга замолчала. Потому что что она могла возразить на этот аргумент? Ничего.
Только чувство жгучей несправедливости застряло в горле комом, который невозможно было проглотить. Дома, когда Дмитрий ушёл в душ, Ольга набрала номер матери.
— Мам, привет, — голос её прозвучал глухо.
— Оль, что случилось? Голос не твой.
— Свекровь требует миллион на операцию. Дима хочет отдать наши накопления.
Нина Сергеевна молчала несколько секунд. Потом спросила:
— Она что, злокачественная эгоистка в последней стадии? Ты извини меня за цинизм, но я в шоке. Я знаю, что бесплатная медицина не панацея, но в случае с онкологией у нас есть очень хорошие центры. Я сама через это прошла. Где её муж? Почему он не продаст эту свою машину? Или она сама не может взять кредит? У неё есть работа, она получает зарплату.
— Она не хочет брать кредит. Говорит, что дети должны помогать родителям. Это святое.
— Оля, — голос матери стал твёрдым, — святое — это когда родители не перекладывают на детей свои проблемы. Святое — это когда отец продаёт свою игрушку, чтобы спасти жену. А то, что происходит у вас — это обыкновенное потребительское отношение к детям.
Ольга знала, что мама права. Но знать и говорить об этом Дмитрию — разные вещи.
Как только она начинала разговор о деньгах, он закрывался, как раковина. «Ты не любишь мою мать», — говорил он. Или: «Если бы твоя мама заболела, ты бы тоже не считала копейки».
Но в том-то и дело, что её мама заболела и не считала копейки — потому что легла в бесплатную клинику и получила помощь.
Почему для свекрови это был не вариант? Почему для неё лечение по полису — унижение, а доить сына и его жену — норма?
Ольга вспомнила, как в прошлом году Дмитрий отдал матери двести тысяч на «срочный ремонт».
Результата они не видели — квартира осталась такой же, с той же старой плиткой и скрипучим полом.
Когда Ольга спросила, на что именно ушли деньги, свекровь обиделась: «Ты мне не доверяешь? Ты думаешь, я ворую у собственного сына?» Дмитрий тогда встал на сторону матери, и Ольга снова промолчала. Эти молчания копились.
На следующий день Ольга решилась на отчаянный шаг. Она взяла телефон и позвонила свекру — Евгению Ивановичу. В трубке раздался его суховатый, деловой голос.
— Евгений Иванович, здравствуйте. Это Ольга.
— Оля, привет. Что-то случилось? — голос у свекра был настороженный.
— Можно спросить? Почему вы не продадите машину, чтобы оплатить операцию Елене Петровне? Вы же понимаете, что мы с Димой копили на жильё. У нас нет своей квартиры. Мы снимаем. Нам уже за тридцать, мы хотим детей, но не можем их планировать в съёмной однушке. А вы могли бы продать машину и...
— Оля, — перебил её свекор, — во-первых, я не отчитываюсь перед тобой за свои финансы. Во-вторых, эта машина нужна мне для работы. Я разъезжаю по объектам, мне нужен надёжный транспорт.
— Но до этого вы ездили на старой машине, которая тоже была надёжной. И продав её, вы получили больше трёх миллионов...
— Слушай, — Евгений Иванович заговорил быстрее, — я не собираюсь обсуждать с тобой свои личные дела. Дима — взрослый мужчина, он сам решает, как помогать матери. Это его право. Если он хочет отдать свои деньги — это его дело. Что ты вмешиваешься?
— Это не его деньги! — Ольга закричала, но тут же взяла себя в руки. — Простите, — сказала она уже тише. — Это общие деньги. Мы копили вместе. Два года я тоже откладывала, работала по выходным, не ходила к косметологу, не покупала себе ничего.
— Девочка, — голос свекра стал почти отеческим, снисходительным, от чего стало ещё противнее, — я понимаю, тебе обидно. Но пойми: можно построить отношения на деньгах, а можно на любви. Дима любит свою мать. А ты мешаешь ему проявить эту любовь. Задумайся над этим.
Он повесил трубку. Ольга сидела с телефоном в руке и чувствовала, как её трясёт.
Манипуляция чистой воды. «Можно построить отношения на деньгах, а можно на любви».
То есть если она отказывается отдавать последнее на операцию свекрови — значит, она не любит.
Вечером пришёл Дмитрий. Уставший, с папкой бумаг. Скинул куртку, прошёл на кухню и открыл холодильник.
— Что на ужин? — спросил буднично.
— Дима, я разговаривала сегодня с твоим отцом, — сказала Ольга, не отрываясь от плиты.
Дмитрий замер с йогуртом в руке.
— Зачем? — спросил он тихо.
— Я спросила, почему он не продаст машину, чтобы оплатить операцию свекрови.
— Ольга, — Дмитрий поставил йогурт на стол, — ты что, с ума сошла? Какое ты имеешь право звонить моему отцу и разговаривать с ним о его финансах? Это переходит все границы!
— Какие границы? — Ольга повернулась к нему. В руке у неё была деревянная лопатка, которой она помешивала грибы. — Границы, когда твоя мать и отец вытрясают из нас последние деньги, а сами катаются на новой машине? Или границы, когда ты единолично решаешь, куда потратить наши общие накопления, даже не посоветовавшись со мной? Это где граница, Дима? Объясни!
— Я не единолично решаю. Мать больна, ей нужна помощь. Это не обсуждается.
— Это обсуждается, потому что это наши общие деньги. Два года я откладывала буквально с каждой зарплаты. Я не ходила в отпуск, я не купила себе новый телефон, я не просила тебя сводить меня в ресторан, потому что мы копили на квартиру. Ты помнишь, зачем мы копили? Ты помнишь, как мы мечтали о своей двушке с балконом и с видом на парк? Или тебе сказали мама с папой, что нужно забыть о своих мечтах и спасать их семейный бюджет?
— Оль, прекрати истерику.
— Это не истерика! — она бросила лопатку в раковину, та звякнула. — Это разговор взрослых людей. Я хочу понять, почему твой отец не участвует в финансировании операции своей жены. Почему из всей многочисленной родни помогаем только мы. Почему ты считаешь нормальным, что мы отдаём почти миллион, а твоя мать даже не рассматривает вариант бесплатного лечения, который прошла моя мама и который спас ей жизнь.
— Мой отец... — начал Дмитрий, но запнулся.
— Ну что — твой отец? Скажи мне. Он что, не может продать машину? Или не может взять кредит? Или у твоей матери нет своих накоплений? Она работает, она получает нормальную зарплату.
— У них свои расходы, — пробормотал Дмитрий, отводя взгляд.
— Какие расходы? На новую мебель? На рестораны? На путешествия? У нас с тобой тоже есть расходы! Нам надо съёмную квартиру оплачивать, коммуналку, еду — это тридцать тысяч в месяц минимум. И мы экономим на всём, включая мой поход к стоматологу, потому что копим на своё жильё. А они? Они живут в своей квартире, без аренды, с машиной за три миллиона. И когда случается беда — они идут к сыну. Потому что сын — дурак? Потому что сын — спасательный круг, который всегда под рукой?
Дмитрий молчал. Ольга видела, как муж сжимает челюсть — его привычный жест, когда он злится, но не знает, что ответить.
— И знаешь, что самое обидное? — продолжала она, уже спокойнее. — Я понимаю, что твоя мать манипулирует тобой. Она знает, что ты чувствуешь вину. Что ты — младший сын, который должен быть благодарен за то, что его вырастили. И она играет на этом, а ты ведёшься.
— Моя мать не манипулирует, — тихо сказал Дмитрий.
— А что она делает, когда говорит, что бесплатная медицина — это унижение? Что она не может лежать с другими? А когда она называет сумму и смотрит на тебя с ожиданием? А когда она говорит — «дети должны помогать родителям, это свято»? Это что, по-твоему?
Дмитрий встал из-за стола — резко, отодвинув стул. Прошёл к окну и встал спиной к Ольге.
Она видела его напряжённые плечи, затылок с короткой стрижкой, сжатую в кулак правую руку.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — когда я был маленьким, мать водила меня в музыкальную школу. У нас не было денег на пианино, и она занимала у кого-то, покупала, потом годами отдавала долг. Когда я заболел ангиной, она сидела со мной ночами, градусники ставила, капли давала. Она никогда не жаловалась. Никогда не говорила: «Сынок, ты мне должен».
— И поэтому сейчас ты должен ей миллион? — тихо спросила Ольга.
— Я не должен ей миллион. Я хочу ей помочь. Потому что она моя мать. И если у меня есть деньги — я отдам их, не думая и не торгуясь. Без вопросов — продаст ли отец машину, возьмет ли кредит. Потому что на том конце провода может быть смерть, Оля. Смерть. А мы с тобой обсуждаем квадратные метры.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном шуршат шинами машины, как в соседней квартире работает телевизор.
— Я не обсуждаю квадратные метры, — сказала Ольга еле слышно. — Я обсуждаю справедливость. И то, как мы с тобой будем жить дальше. Если мы сейчас отдадим все накопления, что будет через полгода? Через год? Мы начнём копить заново? А твоя мать — она когда-нибудь вернёт нам эти деньги? Или мы так и будем работать на её комфортное лечение?
— Какая разница, вернёт или нет? — Дмитрий повернулся, и в его глазах Ольга увидела усталость. — Оль, я не знаю, что будет через год. Я не знаю, буду ли я вообще жив через год. Никто не знает. Единственное, что я знаю — сейчас моя мать может умереть. И если я могу это предотвратить — я сделаю это. Точка.
Он ушёл в спальню и закрыл дверь. Ольга осталась стоять у плиты. Грибы давно остыли, лопатка валялась в раковине. Она выключила конфорку и села на табурет.
Ей было страшно от того, что она начинала ощущать внутри себя холодную, тяжёлую ярость на мужа. На его слепоту, на его нежелание видеть очевидное, на его готовность жертвовать их общим будущим ради иллюзии сыновнего долга.
Она любила Дмитрия, но этой любви начинало не хватать, чтобы закрывать глаза на всё остальное. На следующий день позвонила свекровь.
— Оля, дорогая, — голос у неё был сладкий, как сироп. — Дима мне сказал, что вы отдаёте деньги на операцию. Спасибо вам огромное. Я вам обязательно всё верну, как только смогу. Вот увидите.
Ольга знала, что она не вернёт ни копейки. Как не вернула двести тысяч на «срочный ремонт». Как не возвращала деньги за помощь с другими расходами. «Мы же семья, — говорила она. — Свои не считают».
— Елена Петровна, — сказала Ольга ровным голосом, — а почему вы не хотите лечиться в «Онкоцентре»? Моя мама там прошла отличное лечение, бесплатно. Врачи хорошие.
— Оля, мы уже обсуждали. Я не хочу.
— Но у вас есть полис. Вы имеете право на бесплатную помощь, в том числе на высокотехнологичную. Имплант, правда, по ОМС могут не поставить, — Ольга подбирала слова осторожно, — но саму операцию по удалению опухоли и восстановительное лечение...
— Оля! — голос свекрови стал жёстче. — Я не просила тебя советовать мне, как лечиться. Я просила помощи, потому что это принято в нормальных семьях. Если ты против, могла бы сказать прямо, а не прятаться за разговорами про полис.
— Я не против помочь. Я против того, чтобы мы отдавали последние деньги, когда есть другие варианты, которые вы отвергаете.
— Какие другие варианты? — в трубке раздался смешок. — Моя страховка? Машина мужа? Ты хочешь, чтобы я попросила Женю продать его любимый автомобиль? Ты понимаешь, что это для него — работа, статус, имидж? Он и так переживает за меня, а ты хочешь его ещё и этого лишить?
— А меня можно лишить квартиры, — сказала Ольга тихо. — Ведь наша будущая квартира — это не имидж. Это просто место, где мы будем жить.
В трубке повисло молчание.
— Я не знаю, о какой квартире ты говоришь, — наконец сказала Елена Петровна. — Дима ничего не говорил о квартире.
И Ольга вдруг с ужасом поняла, что муж действительно не говорил. Не потому, что забыл. А потому, что не считал нужным.
Он уже принял решение, и мнение жены не имело значения. Он распоряжался их общими деньгами, как своими собственными, потому что в его картине мира деньги семьи — это его деньги. А если Ольга против — значит, она плохая жена и плохая невестка.
— Ладно, — сказала женщина. — Поговорим в субботу, когда приедем.
Она положила трубку. До субботы оставалось три дня. Вечером того же дня Нина Сергеевна приехала к дочери без звонка — это было на неё не похоже, она всегда предупреждала. Ольга открыла дверь и увидела мать с пакетом продуктов и с решительным лицом.
— Я знаю, что ты не ешь нормально, когда нервничаешь, — сказала мать, проходя на кухню. — Приготовлю тебе ужин, и поговорим.
— Мам, Дима скоро придёт.
— Тем лучше, поговорим все вместе.
Нина Сергеевна была женщиной невысокой, коренастой, с короткой стрижкой, покрашенной в тёмно-русый.
В молодости она работала инженером на заводе, потом — бухгалтером, и её главными качествами были точность и умение отстаивать своё мнение.
Рак, через который она прошла пять лет назад, не сломил её, а скорее закалил. Она перестала бояться того, чего боялась раньше — начальника, соседей, общественного мнения. Но она боялась за дочь.
Когда пришёл Дмитрий, усталый седьмой день подряд, Нина Сергеевна уже приготовила ужин.
— Здравствуй, Дмитрий, — сказала она спокойно. — Садись, поешь.
— Спасибо, Нина Сергеевна, — он удивился, но сел. Женщины сели напротив.
— Я знаю про вашу ситуацию, — начала Нина Сергеевна без долгих вступлений. — Оля мне рассказала. Я хочу тебе кое-что объяснить, как человек, который пережил то же, что и твоя мать, но с другой стороны.
Дмитрий напрягся, но промолчал.
— Когда мне поставили диагноз, — продолжала Нина Сергеевна, — моя первая мысль была: «Лишь бы не быть обузой детям». Я знала, что у Оли с тобой нет своего жилья, что вы копите, что у вас свои планы. Я не хотела, чтобы вы из-за меня что-то откладывали. Поэтому я пошла в обычную поликлинику, взяла направление, встала в очередь, прошла всех врачей, какие были положены. Мне было страшно, конечно. Иногда унизительно, да. Когда сидишь в коридоре с тридцатью другими такими же... Но я думала — лучше я посижу, чем моя дочь останется без крыши над головой.
— Но это разные ситуации, — сказал Дмитрий.
— Ситуации одинаковые, — твёрдо сказала Нина Сергеевна. — Рак молочной железы. Операция. Реабилитация. Разница только в выборе клиники. Твоя мать выбрала платную. Я — бесплатную. И знаешь что? Моя операция прошла не хуже, чем у тех, кто лежал рядом со мной в платных палатах. Врачи — одни и те же, Дима. Ведущие хирурги работают и там, и там. Просто в платной клинике тебе ставят койку с индивидуальным телевизором и предлагают меню. Но от этого рак не лечится лучше.
Дмитрий молчал, глядя в тарелку.
— Я не говорю, что твоя мать не имеет права на выбор, — смягчилась Нина Сергеевна. — Имеет. Но она должна понимать, что этот выбор — за её с мужем деньги. Мужчина, который покупает машину за три миллиона, в то время как его жена борется с раком, — это мужчина, который решил, что его комфорт важнее её здоровья. И когда этот мужчина говорит сыну: «Сын, помоги матери деньгами», он перекладывает ответственность за свой выбор на других.
— Папа не говорил мне помогать деньгами...
— А почему он не продал машину? Почему не взял кредит? Почему вы — молодые, снимающие квартиру — должны финансировать операцию твоей матери, в то время как её муж тратит миллионы на свои игрушки? Это нечестно, Дима. И ты не можешь этого не видеть.
Дмитрий поднял голову. На его лице была такая боль, что Ольга отвернулась.
— Я вижу, — сказал он тихо. — Я всё вижу. Но что мне делать? Сказать отцу: «Продай машину, заплати за операцию»? Сказать матери: «Иди в бесплатную клинику, мы не будем платить»? Они посчитают меня предателем. Им будет казаться, что я их не люблю, что я думаю только о деньгах. А я не хочу, чтобы мои родители думали обо мне плохо. Я не хочу их терять. Не хочу терять их уважение.
— Дима, — Ольга взяла его за руку, — ты боишься потерять их уважение, а теряешь моё. Ты становишься вечным должником, который не может сказать «нет». И это никогда не кончится. Сейчас операция, потом реабилитация, потом будут ещё деньги. А всегда будут находиться причины.
Дмитрий посмотрел на неё. В его глазах блестели слёзы.
— Что ты предлагаешь? — спросил он.
— Давай так: ты говоришь родителям, что или продают машину, или берут кредит, или обращаются в государственную клинику.
— Но операция стоит миллион...
— Они могут собрать эту сумму без нас...
— Она будет в бешенстве, — сказал Дмитрий.
— Пусть будет, — ответила Ольга. — Зато у нас останется что-то на жизнь. И на квартиру. И на детей, о которых ты говоришь, что хочешь, но которые не появятся в съёмной однушке.
Нина Сергеевна сидела молча, пила чай и слушала. Она знала, что не должна вмешиваться дальше.
Решение должны принять они сами. Дмитрий долго смотрел на Ольгу. Потом перевёл взгляд на тёщу.
— Вы обе считаете меня слепым, да? — спросил он с горькой усмешкой.
— Я считаю тебя хорошим сыном, — сказала Нина Сергеевна. — Иногда слишком хорошим. Но пришло время быть хорошим мужем. Будущее у тебя с Олей, а не с родителями. Как бы жестоко это ни звучало.
Он кивнул. Встал из-за стола и подошёл к окну.
— Я позвоню отцу, — сказал он. — Завтра. Сегодня не могу. Сегодня голова не варит.
Ольга подошла к нему и обняла сзади. Он был напряжённым, как струна, но постепенно расслабился.
Впереди были суббота, семейный совет, истерика свекрови, слёзы и обвинения в чёрствости.
Все вышло так, как и предполагала Ольга. Свекры, услышав отказ, были в ярости.
Свою машину продавать и тратить накопления они были не согласны. Поэтому поставили ультиматум: или сын дает деньги на лечение и операцию, или идет к «чертовой матери».
Дмитрий сдался и все-таки перевел деньги матери. Ольга молча собрала вещи и подала на развод.