Рассказ.Глава 5.
После того дня в деревне словно воды переменились.
Лёньку вдруг перестали считать чужим.
Бабы кивали ему при встрече, мужики здоровались за руку, а дед Прокопий, у которого он жил, говорил всем, что «парень золотые руки, а сердце — тем более».
Даже мать Клава, которая ещё недавно косилась на Лёньку, стала отправлять с ним вареники или пирожок на работу — «потому что мужик работает, должен сытым быть».
Варя замечала всё это и молчала.
Она и сама переменилась — стала тише, задумчивее.
Перестала огрызаться, когда про Лёньку заходила речь, и всё чаще ловила себя на том, что ищет его глазами в поле.
Они часто встречались взглядами — и каждый раз Варю пробирала дрожь, которую она не могла объяснить.
Ванька, напротив, становился всё мрачнее.
Он больше не крутился возле Вари — избегал её, но при этом следил исподлобья, особенно когда Лёнька оказывался рядом.
Ему казалось, что Варино сердце уходит к чужому, и это чувство жгло его изнутри. По вечерам он запирался в своей избе и долго сидел у окна, глядя на улицу.
Верка быстро оправилась от ранения.
Рука заживала, швы сняли через неделю, и она снова появилась в поле — в яркой кофте, с перевязанной кистью, но не менее боевая.
Она теперь не сводила с Лёньки восхищённых глаз и, казалось, была готова на всё, чтобы его завоевать. Но Лёнька, хоть и был вежлив, оставался холоден.
И это заметили все.
*****
Вечером в субботу Варя не могла усидеть дома.
На улице стоял тёплый, как парное молоко, августовский вечер, когда звёзды уже зажглись, а месяц только-только показал серп из-за леса. Варя накинула старую шаль, выскользнула за дверь и пошла к реке.
Она любила это место — глубокий омут под ивами, где вода была чёрной и таинственной, где кувшинки плавали на поверхности и лягушки устраивали свои концерты.
Здесь она часто сидела в детстве, когда хотелось побыть одной. Сейчас ей тоже хотелось тишины — чтобы разобраться в себе, в этом новом, непонятном чувстве.
Она села на старый выворотень — корягу, которую выбросило на берег прошлой весной, и свесила босые ноги к воде.
Река дышала прохладой, пахло водорослями и мокрыми камнями. Где-то на том берегу ухал филин.
— Можно сесть рядом?
Варя вздрогнула. Лёнька стоял в трёх шагах — босиком, в рубахе, расстёгнутой на груди, с мокрыми волосами — видно, только что из воды.
— Испугал, — сказала она тихо.
— А ты чего здесь?
— Купался. Вода хорошая, — он кивнул на реку. — Не спится.
— Мне тоже.
Он сел рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Помолчали. Слышно было, как вода шепчет о коряги, как где-то в траве стрекочет кузнечик.
— Ты всё время здесь сидишь? — спросил Лёнька.
— Когда хочется подумать, — ответила Варя.
— Здесь никто не мешает.
— И о чём думаешь?
Она повернула к нему голову.
В полутьме его лицо было спокойным, почти безмятежным — не таким, как днём, когда он сжимал зубы, чтобы не сорваться. Сейчас он был просто парень, уставший после работы, и в этом было что-то трогательное.
— О жизни, — сказала она уклончиво. — О том, что дальше будет.
— Дальше будет осень, — задумчиво проговорил он. — Потом зима. А там — весна.
И снова работа, как всегда.
— Ты скучаешь по своему дому? По тому, что сгорел?
Лёнька помолчал, потом ответил глухо:
— Там уже ничего нет. Пепел. А дом — это не стены.
Дом — это где тебя ждут.
— И тебя кто-то ждёт? — спросила Варя тихо.
Он повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза. В темноте его взгляд казался почти чёрным, но в нём не было злобы — только тихая, давняя боль и что-то ещё, чему Варя боялась дать имя.
— Ждут, — сказал он одними губами. — Только не знают об этом.
Варя отвела глаза.
Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит. Она поняла, о ком он говорит. И поняла, что если сейчас не прервать этот разговор, произойдёт то, к чему она не готова.
— Лёнь, — начала она осторожно, — я хотела спросить. Ты… ты правда не тронешь Ваньку?
Отец сказал, ты обещал.
— Обещал, — кивнул он. — Слово держу.
— А если он сам полезет?
Лёнька усмехнулся — не зло, а грустно.
— Он не полезет. Трусоват он. Но если полезет — я не ударю первый. Скажу отцу твоему.
Варя удивилась такой сдержанности.
Она не ожидала услышать от Лёньки ничего подобного. Он словно стал другим — или просто показывал то, что всегда в нём было, но пряталось под маской злобы.
— Ты изменился, — сказала она почти шёпотом.
— Я не изменился, — ответил он, глядя на воду. — Просто перестал прятаться. Раньше я злился на весь мир.
А теперь… Теперь я знаю, чего хочу.
И умею ждать.
Он замолчал, и в этом молчании было столько силы, что Варя почувствовала себя маленькой и беззащитной. Но не страшно — а как-то по-другому.
Будто она под защитой.
— Лёнь, — сказала она, сама не зная, зачем это говорит. —Ты сегодня… ну, не такой, как всегда.
— А какой? — он повернулся к ней, и в свете месяца его лицо было красивым — суровым, но красивым.
Варя вдруг поняла, что раньше не замечала, как у него ложатся скулы, какой разрез глаз, как волосы падают на лоб когда он без шапки.
— Не знаю, — смутилась она. — Другой.
Он медленно поднял руку и коснулся её плеча — легонько, как пёрышком.
Варя не отстранилась. Только замерла, боясь дышать.
— Варь, — сказал он тихо, — я тебя больше не пугаю?
Она покачала головой.
— Не пугаешь.
— А если я скажу, что всё ещё люблю тебя?
Что никуда это не ушло и не уйдёт? Испугаешься?
Варя молчала долго. Слышала, как стучит сердце — у неё, у него, у самой природы.
Наконец выдохнула:
— Не знаю. Я сама ещё не поняла, что чувствую. Но бояться я перестала.
Он убрал руку, отодвинулся на прежнее расстояние. Но теперь между ними не было стены — только воздух, тёплый и пахнущий рекой.
— Ладно, — сказал Лёнька. — Я подожду. Сколько надо.
Только ты мне скажи, если… если я совсем не нужен.
Тогда я уйду. Правда. Дальше.
Куда глаза глядят.
Варя почувствовала, как что-то сжалось в груди при этих словах. «Не нужен»…
Она вдруг с ужасом поняла, что не хочет, чтобы он уходил.
Может, ещё месяц назад она бы сказала «уходи», даже не задумавшись. Но сейчас… Сейчас она не могла представить поле без его тёмной фигуры, вечера без гармошки деда Прокопия, а утро — без мимолётного взгляда, который она ловила на себе.
— Не уходи, — сказала она тихо. — Пока не надо.
Оставайся.
Эти два слова прозвучали как самое большое признание, на которое она была способна сейчас.
Лёнька посмотрел на неё долгим взглядом, потом отвернулся к реке. И Варя увидела, как его плечи чуть-чуть расслабились, будто с них сняли тяжелейший груз.
— Остаюсь, — сказал он.
Они сидели ещё долго — уже не говоря ни слова. Месяц поднялся выше, осветил реку серебром, и вода заискрилась, как рыбья чешуя. Где-то вдалеке запела гармошка — дед Прокопий, видно, не спал, перебирал свои старые мелодии.
Варя поднялась первой.
— Мне пора, — сказала она. — Завтра воскресенье, на покос.
— Я провожу, — Лёнька встал тоже.
— Не надо. Дойду сама.
Она пошла по тропинке, вдоль берега. Прошла несколько шагов и обернулась. Лёнька стоял на том же месте, смотрел ей вслед. Варя помахала ему рукой — первый раз за всё время сама, по своей воле. Он не ответил, но она знала — он улыбнулся.
Она почувствовала это спиной.
Дома она вошла на цыпочках, чтобы не разбудить родителей, и долго сидела на лавке, глядя в окно. На душе было странно: не то радостно, не то тревожно.
Она впервые за долгое время почувствовала, что жизнь — это не только работа, сено и замужество поневоле. Что есть что-то ещё. Любовь, которая не требует, не угрожает, а просто ждёт.
«Может, я и правда его люблю? — подумала она. — Или сама себя обманываю?»
Ответа не было. Но внутри, где-то глубоко, теплело.
А на другом берегу реки Лёнька сидел на крыльце у деда Прокопия и крутил в руках сухой колосок.
— Ну что, парень? — спросил старик, выглядывая из дверей. — С Богом?
— С Богом, — ответил Лёнька. И впервые за много месяцев улыбнулся — по-настоящему, открыто.
Ночь укрыла землю чёрным бархатом, и только звёзды да месяц видели эту тихую победу.
****
После того вечера у реки Варя сама не узнавала себя.
Она ловила себя на том, что по утрам, ещё не умывшись, подходит к окну и смотрит в сторону левого берега — там, где изба деда Прокопия. Видит дымок над трубой — значит, Лёнька уже встал, топит печь.
И на душе становится почему-то спокойно и радостно.
В поле она перестала прятать глаза.
Теперь, когда их взгляды встречались, она не отворачивалась — задерживалась на мгновение, чуть дольше, чем надо.
Лёнька тоже изменился: он больше не хмурился, не сжимал челюсти, не смотрел исподлобья. Появилось что-то в его облике — спокойная уверенность. Он работал так же много, как и раньше, но без прежней злой одержимости. Даже Верка, которая не теряла надежды, заметила перемену.
— Лёнька, ты чего сияешь? — спросила она как-то, когда он подносил ей ведро с водой.
— Жениться собрался?
— Работай, Вер, — ответил он без обычной резкости, даже с усмешкой. — Не отвлекайся.
Верка обиженно поджала губы, но ничего не сказала.
Она видела, куда он поглядывает, и это её бесило. «Чем та, мелкая, лучше? — думала она, косясь на Варю, которая по-хозяйски орудовала граблями.
— Фигурой не вышла, ростом не вышла, а туда же — заарканила мужика».
Ванька тоже всё видел.
Он не подходил к Варе уже почти две недели, со дня её жестоких слов: «Не жди от меня ничего». Но он не мог забыть, как они раньше сидели на заборе, разговаривали до полуночи, смеялись.
Ему казалось, что это Лёнька украл у него Варю, увел, заворожил. И обида его росла, как бурьян на пустыре.
****
В субботу в деревне случился небольшой праздник — окончание покоса.
Мужики скинулись по рублю, купили самогона, бабы нанесли кто пирогов, кто солений, кто вареников.
Решили гулять на лужке за околицей, как в старину — с гармошкой, с песнями, до утра.
Варя долго не хотела идти — настроения не было. Но мать сказала: «Стыдно, дочка. Все пойдут, а ты дома сидеть будешь?
Ещё скажут, нос воротишь».
Пришлось надеть самое лучшее платье — ситцевое, в мелкий синий цветочек, которое мать пошила ей прошлым летом. Косу распустила — русую, длинную, почти до пояса, и уложила венком вокруг головы. В зеркальце глянула — вроде ничего.
Только бледная больно.
— Ишь, какая красавица, — усмехнулась мать Клава, но улыбнулась тепло.
— Ступай. Только не пей много.
— Я и не пью вовсе, — ответила Варя и вышла.
На лужке уже толпился народ.
Гармонист, чахлый мужичок с вечно мокрыми губами, растягивал меха, пробуя, не фальшивят ли. Молодёжь стояла кучками: девки в лучших платках, парни в жилетках, с маслеными волосами. Столы сбиты из досок, на них — штофы с самогоном, тарелки с соленьями, резаный хлеб, лук зелёный. Мужики уже успели приложиться, и кое-кто из них громко разговаривал, размахивая руками.
Варя сразу заметила Ваньку.
Он сидел в стороне, на бревне, угрюмый, и крутил в руках пустую кружку. На ней он не смотрел — но она чувствовала его взгляд, когда проходила мимо.
Лёньки пока не было.
Она встала с девками, приняла от Катьки кружку с брусничным морсом — себе, не пьяное.
Слушала разговоры, кивала, улыбалась, но всё время поглядывала на дорогу, откуда должен был прийти Лёнька.
Через полчаса он появился.
Шёл не спеша, без праздничной одежды — в чистой рубахе, подвязанной ремнём, в сапогах, волосы мокрые после бани. За ним плёлся дед Прокопий, опираясь на клюку, с гармонью под мышкой.
— А вот и наш герой! — крикнул кто-то из мужиков.
— Лёньку спаситель! Наливай!
Лёнька подошёл, пожал руки старикам, взял стопку, выпил не поморщившись.
Потом посмотрел через головы — и нашёл Варю.
Она стояла в тени старой берёзы, и платье её при луне казалось серебряным. Он не улыбнулся, но на мгновение задержал взгляд — и она ответила ему тем же.
Верка тут же прилипла к Лёньке, как репей.
Она надела самую яркую кофту — малиновую, почти красную, и юбку с оборками. Подкрасила губы, видимо, свекольным соком. Вертелась перед ним, трогала за плечо, шептала что-то на ухо.
— Лёнечка, пойдём плясать! — ворковала она. — Ты умеешь?
Лёнька покачал головой:
— Не умею.
— А я научу!
Он молча взял её за руку — без интереса, скорее, чтобы отвязаться — и сделал несколько неуклюжих шагов. Верка смеялась, прижималась, но он оставался напряжённым.
Варя смотрела и вдруг почувствовала, как внутри горячей волной поднимается злость. «Чего она к нему липнет? — подумала она. — Видит же, что не надо ему».
Она хотела отвернуться, не смотреть, но не могла.
— Варь, пойдём вареники пробовать, — потянула её Катька.
— Иди, я догоню, — ответила Варя и, отойдя от берёзы, направилась прямо к Лёньке и Верке.
— Лёнь, — позвала она громко.
— Можно тебя на минуту?
Верка уставилась на неё с удивлением и неудовольствием. Лёнька отпустил её руку, повернулся к Варе.
— Чего?
— Поговорить надо.
Она отошла в сторону, к стогу сена, что остался от покоса.
Лёнька пошёл за ней. Верка осталась стоять, скрестив руки на груди, и смотрела им вслед с настоящей ненавистью.
Ванька тоже видел это — как Варя сама подошла к Лёньке, сама отвела его в сторону.
Он сжал кулаки, поднялся с бревна.
У стога было темно и тихо. Пахло сухой травой и августовской ночью. Варя остановилась, повернулась к Лёньке.
— Ты чего с Веркой пляшешь? — спросила прямо, глядя в глаза.
— А что? — удивился он. — Она сама подошла.
Неудобно отказать было.
— Не удобно ему, — передразнила она. — Ты, если не хочешь, не пляши. А то она подумает…
— Что подумает?
— Что ты к ней неравнодушен.
Лёнька усмехнулся — тихо, без издёвки.
— А она пусть думает что хочет. Я к ней равнодушен. Только к одной не равнодушен.
Он смотрел на неё в упор, и Варя не выдержала — отвела глаза первой.
— Ладно, — сказала она. — Иди. А то ещё подумают, что мы тут… — она не договорила.
— Что мы тут? — спросил он тихо, шагнув ближе.
— Не знаю. Иди, говорю
Он развернулся и ушёл, лёгкой, почти счастливой походкой. А Варя осталась стоять у стога, прижавшись спиной к сухой траве, и дышала часто, как после бега. Сердце колотилось — не от страха, от чего-то другого.
Она выждала минуту и пошла обратно. Но не успела сделать и десяти шагов — навстречу ей вышел Ванька, красный, с горящими глазами.
— Варька, можно и тебя на минуту? — голос его был пьяным и злым.
— Говори, — ответила она настороженно.
— Ты чего с ним шушукаешься? — он кивнул в сторону луга, где Лёнька уже снова стоял в кругу мужиков.
— Позоришь меня при всех.
— Не позорю, — спокойно сказала Варя. — И вообще, ты мне кто, чтобы я тебя не позорила?
Мы не сговорённые.
— Раньше ты так не говорила!
— Раньше ты ко мне не лез, — отрезала она. — Вань, ты хороший парень, но я тебе уже сказала: не жди.
Друзья — и всё.
— Друзья, — горько повторил он.
— А он, значит, не друг? Вы что, уже?
— Ничего, — она шагнула к нему, заглянула в лицо. — Послушай, Ваня. Я тебя не обманывала никогда. И сейчас не обманываю. Не мучай себя. И меня не мучай.
Он вдруг схватил её за руку — больно, с силой. Варя дёрнулась, но не вырвала.
— Отпусти, — сказала она тихо, но с металлом.
— Не отпущу, пока не скажешь — ты его любишь или нет? — процедил он сквозь зубы.
— Пусти, говорю!
Он не отпускал. И тут сзади раздался спокойный, но твёрдый голос:
— Отпусти её, Ваня.
Лёнька стоял в двух шагах, руки по швам, но весь подобрался. Ванька вздрогнул, но руку разжал.
— Ты откуда?
— Видел, как ты пошёл за ней. Решил проверить.
Отпустил — и хорошо.
Ванька перевёл взгляд с Лёньки на Варю, с Вари на Лёньку. Его трясло — от обиды, от стыда, от злости.
— Вы… вы оба… — зашипел он. — Ещё пожалеете.
Он развернулся и пошёл прочь, спотыкаясь и чуть не падая. Варя смотрела ему вслед.
— Теперь он ещё злее будет, — сказала она тихо.
— Ничего, — ответил Лёнька. — Зато живой.
Они постояли молча. С луга доносилась гармонь, смех, топот пляшущих ног.
— Пойдём, — сказала Варя. — А то Верка тебя обыщется.
— Пусть ищет, — усмехнулся Лёнька.
Но пошёл следом.
До утра Варя больше не танцевала и не пела. Она сидела на скамейке в стороне, смотрела, как веселятся люди, и думала о том, что жизнь — она и есть поле.
Только поле это не гладкое, а всё в рытвинах и кочках. И как его перейти — одному не понять.
Перед самым рассветом, когда заря уже занялась над лесом, Лёнька подошёл к ней и молча протянул букет полевых цветов — ромашек, васильков, колокольчиков.
Намочил, видно, в росе, пока собирал.
— Зачем? — спросила Варя тихо.
— Просто так, — ответил он. — Ты же девушка.
Она взяла букет, спрятала лицо в цветах, пахнущих мёдом и утренней свежестью. И первый раз за много лет заплакала — не от горя, а от нежности. Лёнька не сказал ни слова, не тронул её.
Постоял рядом, потом ушёл.
А Варя пошла домой, держа цветы перед собой, как икону. Мать увидела — поджала губы, но ничего не спросила. Поставила букет в кружку с водой, на окно.
— На загляденье, — сказала она, и в голосе её не было осуждения.
Солнце вставало над деревней, золотило крыши, дымы над трубами. Первый день новой недели начинался ясно и тихо. И никто не знал, что Ванька той ночью не спал — сидел на кухне, уставившись в стену, и зрели в нём чёрные мысли.
Впрочем, до беды было ещё далеко. А пока — цвели ромашки. И у Вари на душе, как в первый раз за много лет, цвело что-то новое, хрупкое, но настоящее.
Лёнька делал свой первый шаг не к ней — рядом с ней. А она — к нему. И это было важнее любых слов.
***
Сентябрь пришёл незаметно, как тать в ночи.
В одно утро Варя проснулась от того, что за окном не пели птицы, а ветер шуршал жёлтыми листьями берёзы, и в воздухе пахло дымом и антоновкой. Лето кончилось.
Поле опустело, стога стояли чёрными крепостями, и по утрам на траве лежал иней — первый, недолгий, но вестник.
В деревне сказали — Ванька уехал.
В город, на стройку. Собрал мешок, попрощался с матерью, даже не зашёл к Зориным. Ушёл рано утром, пока все спали.
Говорили, обида его грызла, не мог он смотреть, как Варя с Лёнькой на глазах у всей деревни переглядываются.
А может, понял наконец, что силой любви не вымолить. Варя, когда узнала, долго сидела на крыльце, глядя на опустевший соседский двор. Жалко было Ваньку — по-человечески жалко.
Но не больше.
— Прости, Ваня, — прошептала она в пустоту.
И перекрестилась.
Лёнька остался.
Он по-прежнему жил у деда Прокопия, но теперь почти не ночевал там — с утра до ночи пропадал у Зориных.
Помогал Матвею чинить крышу, рубил дрова на зиму, ладил хлев, который покосился.
Клава больше не косилась — пекла ему пироги, поила молоком, называла «работничек».
А однажды, когда Варя ушла за водой, сказала мужу вполголоса:
— Матвей, а что ж он по нашей дочке сохнет?
Пора бы уж… ну, что ли, засылать?
Матвей усмехнулся в усы:
— Рано, мать. Пусть делом покажет. Дай сроку.
Но срок подходил сам собой.
****
В воскресенье, в середине сентября, выдался тёплый, бабье-летний день. Солнце светило по-осеннему мягко, не жгло, а ласкало.
Варя нарядилась в новую кофту — мать сшила к празднику, серую, с вышивкой по вороту, — и пошла на реку. Не к омуту, а к старой мельнице, где вода была быстрой и холодной, и на берегу росла высокая, ещё зелёная осока.
Лёнька ждал её у мельницы.
Сидел на перилах мостков, свесив ноги над водой, и смотрел, как плывут листья. Увидел Варю — встал, снял картуз.
— Звал ты меня? — спросила Варя, подходя.
— Звал, — ответил он. — Поговорить надо.
Серьёзно.
Она села рядом, на доски, тёплые от солнца. Вода бежала под мостками, шепталась о своём, о вечном.
— Говори, — сказала она.
Лёнька долго молчал, собираясь с духом. Потом заговорил — негромко, но твёрдо:
— Варя, я тебя люблю. Ты это знаешь.
И полюбил не с первого дня, как пришёл в ваш дом, а когда увидел, как ты в поле работаешь, как босиком ходишь, как косу свою расплетаешь. Ты — самая настоящая, Варя.
Не притворяешься. И я… я хочу быть с тобой.
Всю жизнь. Ты согласна?
Варя слушала и вдруг поняла, что не боится больше. Ни его слов, ни его силы, ни будущего. Она подняла на него глаза — ясные, васильковые, и сказала:
— Я тоже тебя люблю, Лёнь. Не знаю когда — может, когда ты в колодец полез, может, когда ромашки подарил.
А может, всегда любила, да боялась признаться.
Люблю. И согласна.
Он не бросился к ней, не обхватил — только побледнел и опустил голову, будто молился.
— Спасибо, — сказал шёпотом. — Век не забуду.
— Что ты меня благодаришь, как за милостыню? — усмехнулась Варя. — Мы же равные. Так?
Лёнька поднял голову, и в глазах его блестело — не слёзы, нет, слёз он не лил, но что-то похожее.
— Равные, — повторил он. — Теперь равные.
Он взял её за руку — бережно, как хрупкую вещь, и поцеловал кончики пальцев. Варя не отняла. Сидела, смотрела на воду, на жёлтые листья, и на душе у неё было покойно.
Впервые за долгое время — покойно.
А с берега, из-за кустов, за ними наблюдали двое. Матвей и Клава. Вышли из укрытия, когда поняли, что разговор кончился.
— Будьте счастливы, дети, — сказал Матвей, подходя.
Клава вытирала слёзы подолом фартука.
— Ай, доченька, — причитала она, — ай, родная. Только не спешите со свадьбой-то.
Дай осень кончится, а там — и.
— Не будем спешить, мам, — засмеялась Варя. — Куда нам спешить? Жизнь долгая.
Лёнька встал, поклонился Матвею и Клаве.
— Благословите, тятя, мама, — сказал тихо. — Я Варю не обижу. Век буду беречь.
Матвей подошёл, положил руку ему на плечо.
— Верю, сынок. Верю. Ты — хороший. А что бешеный был — так молодость.
У нас у всех она бешеная.
Клава, уже не таясь, обняла Лёньку, прижала к грузной груди.
— Сирота ты наш горький, — всхлипнула она. — Будешь теперь не сирота. Будешь — наш.
*****
Свадьбу сыграли в Покров, в середине октября.
День выдался ясный, морозный, первый снежок припорошил крыши и землю.
Варя была в белом платье — мать отдала своё, подвенечное, хранившееся в сундуке двадцать лет. Лёнька — в новом пиджаке, сшитом на заказ у городского портного.
Стояли в церкви, держась за руки, и батюшка читал «Исаие, ликуй».
Вся деревня гуляла. Мужики пили самогон, бабы плакали в платочки. Дед Прокопий играл на гармошке, и даже старый кот Васька сидел на завалинке, щурился на солнце.
Верка не пришла. Говорили, она уехала в город ещё в сентябре, устроилась официанткой и нашла какого-то заезжего шофёра. Пусть её. Ванька тоже не приехал — прислал письмо короткое: «Живу, работаю, не поминайте лихом».
А Лёнька и Варя стали жить у деда Прокопия — своя изба ещё не срублена, но Матвей обещал помочь по весне.
Прокопий был рад — не одному, с молодыми веселее.
По вечерам они втроём сидели на крыльце, смотрели на реку. Дед курил трубку, Лёнька держал Варю за руку, а Варя слушала, как вода шумит, и думала о том, что жизнь — она не поле перейти. Поле можно перейти за день, а жизнь — это каждый день, каждый шаг, каждый вздох.
И хорошо, когда есть с кем этот путь делить.
Иногда, когда никто не видел, Лёнька целовал её в макушку, и Варя чувствовала, как от этого поцелуя тепло разливается по всему телу.
И понимала: вот оно, счастье. Не громкое, не праздничное — тихое, как осенний листопад, как первый снег, как вечерняя заря над рекой.
— Ты о чём задумалась? — спросил Лёнька однажды вечером.
— О жизни, — ответила Варя.
— О том, что надо её прожить хорошо.
— Проживём, — сказал он. — Вместе.
В избе зажглась лампа. Дед Прокопий взял гармонь, заиграл что-то старинное, печальное и светлое одновременно. Варя прижалась к Лёнькиному плечу и закрыла глаза.
А за окном падал снег — первый, робкий, обещающий зиму длинную, но тёплую.
Им предстояло ещё многое: и радость, и горе, и работа нелёгкая, и дети, и годы. Но сейчас, в эту минуту, было просто хорошо. Потому что они были вместе. И потому что жизнь — она и есть жизнь
. Её не перейти, не перепрыгнуть. Её можно только прожить. По-настоящему. С любовью.
Конец.