Рассказ.Глава 4.
После того дня в поле Варя ходила сама не своя
. Работа спорилась, руки делали своё дело, а мысли блуждали где-то далеко. Она злилась на себя за эту непонятную муть в груди, за то, что ловила себя на желании оглянуться — там, где работал Лёнька. И каждый раз, когда его тёмная фигура мелькала на другом конце луга, сердце делало лишний удар.
— Ты чего, Варь? — спросила мать за ужином, когда Варя уставилась в миску с щами и не ела.
— Хлебнула лишнего? Или Ванька твой обидел?
— Не мой он, — буркнула Варя. — И ничего.
— То-то и оно, что ничего, — вздохнула Клава, глядя на дочь поверх очков. — Ты, дочка, сама не знаешь, чего хочешь.
А время идёт. Осенью восемнадцать стукнет.
Пора замуж.
— Не хочу я замуж, — отрезала Варя, отодвинув миску. — И вообще, ты всё про замуж.
Житья нет.
Матвей, который сидел в углу и чинил сбрую, поднял голову, но ничего не сказал. Только вздохнул.
Варя вышла на крыльцо. Ночь стояла тёплая, звёздная, пахло яблоками — в саду поспел белый налив.
Она села на ступеньку, обхватив колени руками. В такой вечер хорошо бы на речку, с подружками, или просто пройтись по траве босиком, слушая сверчков.
Но идти не хотелось. И не к кому.
Из-за забора донёсся голос Ваньки:
— Варь, ты? Чего сидишь одна?
— Отдыхаю, — ответила она не оборачиваясь.
Ванька перелез через забор — ловко, хотя и тяжело, и плюхнулся рядом. От него пахло табаком и свежим сеном. Он помолчал, потом спросил:
— Ты на меня обиделась, что ли?
— Нет.
— А чего тогда такая? Всё молчишь.
Раньше мы с тобой разговаривали.
Варя повернулась к нему. В полутьме его лицо казалось мягким, почти девичьим. Хороший парень. Добрый.
И вдруг она поняла — за столько лет дружбы она ни разу не почувствовала к нему ничего, кроме теплоты. Как к брату. И никогда — той искры, о которой шепчутся бабы.
— Вань, — сказала она тихо. — Ты это…
Не жди от меня ничего. Ладно?
Ванька замер. Его рука, которая тянулась к её плечу, повисла в воздухе.
— Что значит — не жди? — спросил он сдавленно.
— А то значит. Друзья мы. И всё. А больше ничего не будет. Не ищи.
Он долго молчал, потом встал, отряхнул штаны. Голос у него стал глухой, чужой.
— Это из-за него, да? Из-за Лёньки?
— Нет, — сказала Варя твёрдо.
И сама не поняла — правду ли сказала.
Ванька перелез обратно через забор и ушёл, не прощаясь. Захлопнул калитку так, что дверца заскрипела.
Варя осталась одна. Где-то вдалеке залаяла собака.
И в тишине она вдруг отчётливо услышала, как на другом конце деревни, у реки, кто-то играл на гармошке. Протяжно, грустно. Не плясовую — какую-то задушевную, старую.
Она поднялась и, не отдавая себе отчёта, пошла на звук. Шла босиком по пыльной дороге, через весь выгон, мимо спящих изб, к реке. Гармошка вела её, как ниточка.
Играл дед Прокопий.
Сидел на крыльце своей крайней избы, сдвинув картуз на затылок, и растягивал меха. Рядом на лавке сидел Лёнька, привалившись спиной к стене, и слушал.
При свете керосиновой лампы, что горела в сенях, его лицо было спокойным — таким Варя его никогда не видела. Без злобы, без напряжения.
Просто человек, слушающий музыку.
Она остановилась в тени старой ивы, не решаясь подойти. Дед Прокопий увидел её первым — краем глаза, но не подал виду, только усмехнулся в бороду.
Она стояла, боясь пошевелиться.
А Лёнька сидел и не знал.
Когда мелодия кончилась, дед крякнул, захлопнул гармонь.
— Всё, старая . Спать пора. А ты, — глянул на Лёньку, — проведи гостью.
Лёнька поднял голову, оглянулся и увидел Варю. В глазах его мелькнуло удивление, потом что-то другое — тёплое, робкое, совсем не похожее на ту звериную одержимость, которую он показывал раньше.
— Варя? — спросил тихо. — Ты чего здесь?
— Сама не знаю, — ответила она, выходя из тени. — Гармошку услышала.
Ноги сами принесли.
Она подошла, села на лавку, но на другой конец — подальше от него. Лёнька не двигался. Смотрел на неё, на её босые ноги в дорожной пыли, на распустившуюся косу, на тонкие руки, которые она теребила, не зная куда деть.
— Играй, — сказала Варя деду. — Ещё одну.
— Ах, молодость, — вздохнул Прокопий, но гармонь взял опять. Заиграл негромко, чуть слышно, что-то совсем печальное — про дальнюю дорогу, про журавлей.
Варя слушала и смотрела на реку.
Лёнька смотрел на неё.
И в этом молчании, нарушаемом только музыкой, было что-то правильное, настоящее. Не драка, не угрозы — а тишина, в которой два человека сидят рядом и не могут заговорить.
Наконец Варя обернулась.
— Ты почему на Верку смотришь, когда она к тебе лезет? — спросила вдруг.
И сама испугалась своей смелости.
Лёнька удивился, но ответил честно:
— Не смотрю. Она сама лезет.
А я… Я слово дал отцу твоему. Держу.
— А если бы не дал?
Он помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Тогда было бы по-другому.
Варя почувствовала, как по спине побежали мурашки.
Она встала.
— Мне пора.
— Проводить? — он тоже поднялся.
— Не надо. Сама дойду.
Она ушла быстро, не оглядываясь, но всю дорогу чувствовала спиной его взгляд. Дома, уже лёжа на печи, она всё слышала ту мелодию — она, казалось, висела в воздухе, как туман. А где-то на другом конце деревни Лёнька стоял у реки и смотрел на воду, где отражались звёзды.
— Ты чего, парень? — спросил дед Прокопий, выходя на крыльцо.
— Она пришла, — сказал Лёнька. — Сама.
— А ты и рад?
Лёнька ничего не ответил. Но на губах его, впервые за долгое время, мелькнула не усмешка — улыбка.
Самая настоящая, тихая, робкая.
Варя не спала всю ночь. Она смотрела на лунный свет, который пробивался сквозь занавеску, и думала о Лёньке.
Не о том бешеном, который грозил убить. А о том, кто сидел на лавке, слушал гармонь и смотрел на неё такими глазами, что у неё душа переворачивалась.
«Господи, — подумала она. — Неужели он правду говорил? Неужели я ему на самом деле не безразлична?»
А в голове, как заезженная пластинка, стучало: «Люблю, не люблю, любит, не любит…»
И ответа не было.
Наутро, выходя в поле, она уже знала: сегодня всё будет иначе. Сегодня она не будет прятать глаз.
И пусть хоть вся деревня смотрит.
Она посмотрела в ту сторону, где работал Лёнька — он стоял на краю луга, поправлял косу, и, словно почувствовав её взгляд, поднял голову.
Их глаза встретились.
И в этот миг, наверное, что-то сдвинулось в мире. Лёнька не отвел взгляда. И Варя не отвела.
А вокруг уже гудела работа, и кто-то крикнул: «Чего встали? Солнце-то печёт!»
Они разомкнули глаза, но каждый унёс с собой тепло этого короткого, немого разговора.
Вся деревня заметила, что Лёнька в тот день вдруг перестал хмуриться. А Верка, пытаясь привлечь его внимание, так и не дождалась ни взгляда, ни улыбки.
И только Ванька ходил сам не свой, отводил глаза, и чем дальше, тем больше в нём росла глухая, тяжёлая обида.
Впрочем, до беды было ещё далеко. Впереди оставался целый август с его теплом и щедростью. Казалось, что жизнь, наконец, поворачивается к ним лицом.
Но жизнь — она не поле перейти. И за тихим омутом всегда таится что-то такое, о чём лучше не знать заранее.
****
С утра небо было чистым, синим-синим, без единого облачка, и к полудню жара стала невыносимой.
Воздух над лугом дрожал и плавился, и даже кузнечики притихли, попрятались в траву.
В этот день решили докашивать дальний клин — за речкой, на низине, где трава стояла выше человеческого роста.
Место гиблое: кочки, ямы, и в середине — старый, заброшенный колодец для полива, давно уже заросший бурьяном.
Мужики предупреждали: «Осторожнее там, не провалитесь». Но работы было много, и времени в обрез — к выходным обещали дожди.
Варя пришла на луг вместе со всеми.
Она была бодра, несмотря на жару, — после вчерашнего вечера у реки на душе у неё было светло и тревожно одновременно.
Лёнька работал на противоположном конце, и она то и дело ловила себя на том, что ищет его глазами. Он тоже поглядывал — украдкой, но Варя чувствовала эти взгляды спиной.
Ванька держался в стороне. Он не подходил к Варе, не шутил, даже не смотрел в её сторону.
Лицо у него было хмурое, и он косил яростно, словно мстил траве за вчерашний разговор.
Верка, как всегда, крутилась возле Лёньки.
Сегодня она пришла в новой рубахе — вышитой, с кружевами, совсем не для работы. Бавы перешёптывались, но Верке было всё равно. Она подносила ему воду, утирала пот с лица своим платком, но он отстранялся вежливо, но твёрдо.
Верка злилась, но не отставала.
— Лёнь, а Лёнь, — ворковала она, наклоняясь к самому его уху. — Ты чего такой дикий?
Никто тебя не укусит.
— Работай, Вер, — ответил он, не поднимая головы.
— Время не ждёт.
— Ой, какой серьёзный! — рассмеялась она, но смех вышел натянутым.
****
Ближе к трём часам, когда солнце начало склоняться к закату, Варя пошла собирать скошенную траву в копны.
Она углубилась в низину, туда, где трава была особенно высокой и сочной. Косая тень от старого вяза падала на землю, и там было чуть прохладнее.
Она работала споро, не замечая ничего вокруг.
И тут она услышала крик.
— Помогите! Помогите-е!
Голос был женский, срывающийся на визг.
Варя выпрямилась, оглянулась — и увидела, как из-за высокой травы выбегает Катька, молодая баба, вся бледная, с глазами полными ужаса.
— Там! В колодце! Вера! Она упала! — закричала Катька, размахивая руками.
Варя бросила грабли и побежала. Сердце ухнуло куда-то вниз. Вера — это Верка Некрасова? Она? Как?
Колодец находился в центре низины, заросший так, что его было не видать.
Старые доски, которыми он был накрыт, сгнили и провалились под ногами. Верка, которая пошла за водой для мужиков, не заметила опасности — ступила на край, доска треснула, и она рухнула вниз. Глубина — метра три, не больше, но на дне была вода и острые камни.
Когда Варя добежала, у колодца уже стояли люди.
Кто-то бегал за верёвкой, кто-то звал мужиков. Варя заглянула в чёрную дыру — и увидела Верку.
Она сидела на дне, прижимая руку к груди, и лицо её было белым как мел.
Из-под пальцев текла кровь — яркая, алая.
— Не двигайся! — крикнула Варя.
— Сейчас поможем!
Но Верка не отвечала — она была в шоке, только глаза — огромные, испуганные — смотрели вверх.
Подбежал Матвей, за ним Лёнька. Лёнька отодвинул всех, взглянул вниз на мгновение и сказал:
— Я спущусь. Держите верёвку.
— Там глубоко! — закричала какая-то баба.
— И стены осыпаются!
— Держите, говорю! — рявкнул он.
Верёвку нашли быстро — длинную, прочную.
Лёнька обвязался вокруг пояса, перекрестился (откуда он знал крестное знамение — никто не понял) и полез вниз. Сыпалась земля, доски трещали, но он спускался уверенно, перебирая руками по скользким брёвнам.
Варя стояла на краю, вцепившись в верёвку вместе с другими, и всё её тело дрожало. Она смотрела, как Лёнька достал до дна, взял Верку на руки. Та застонала. Он что-то сказал ей — тихо, односложно, и она обмякла.
— Поднимайте! — крикнул он снизу.
Бабы затянули верёвку, мужики помогали.
Лёнька лез наверх, прижимая Верку к себе, и лицо его было напряжённым до скрежета зубов.
Наконец он выбрался, поставил Верку на ноги — она зашаталась, но устояла. Рука её была рассечена — глубоко, до кости, кровь заливала всё.
— Бегом в медпункт! — скомандовал Матвей. — Варя, ты с ней! Ванька, помоги!
Ванька, который стоял в стороне, бросился было, но Лёнька его опередил.
— Я поведу, — сказал он коротко. И, поддерживая Верку за плечи, повёл её к дороге.
Варя побежала следом.
Ничего она не чувствовала в тот момент — ни обиды, ни ревности, ни этой непонятной тяги к Лёньке.
Только страх за Верку и уважение к человеку, который полез в дыру, не раздумывая. Такому не откажешь в храбрости.
В медпункте Верке зашили рану — фельдшер Марья Ивановна умелыми руками наложила семь швов.
Верка плакала, но тихо, уткнувшись лицом в подушку. Варя сидела рядом, держала её за здоровую руку.
Лёнька стоял у двери, молча, не мешая.
Когда всё кончилось, Верка подняла на него заплаканные глаза и сказала:
— Спасибо тебе, Лёнь. Ты меня спас. Я не забуду.
Он кивнул, повернулся и вышел.
Варя вышла за ним.
На улице уже смеркалось. Солнце село за лес, и небо на западе горело багрянцем. Лёнька стоял, прислонившись к стене медпункта, и смотрел куда-то в поле. Руки у него были в чужой крови — он вытер их о траву, но следы остались.
— Ты как? — спросила Варя, подходя.
— Нормально, — ответил он устало. — Жива она. И слава богу.
— Ты полез. Не побоялся.
Он усмехнулся — не горько, а устало:
— А чего бояться? Человек в беде.
Варя помолчала. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Ты хороший, Лёнь. Я это вижу. Просто… бешеный иногда.
Он повернулся к ней. В сумерках его лицо было усталым, но спокойным.
Глаза — те же, тёмные, глубокие, но без злобы.
— Я знаю, — сказал он. — Я работаю над собой.
Отец твой помогает.
Варя хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она шагнула к нему — сама, впервые — и коснулась его руки. Той, что была в крови.
Лёнька вздрогнул, но не отодвинулся.
— Спасибо тебе, — сказала она. — За Верку.
— Не надо меня благодарить, — ответил он тихо. — Я сделал, что должен.
Они стояли так несколько секунд. Потом Варя убрала руку, повернулась и пошла домой. Но в этот раз она шла медленно, и Лёнька пошёл следом — не рядом, чуть позади, на почтительном расстоянии. Они не говорили, но в тишине этой было больше смысла, чем в любых словах.
У калитки Варя обернулась.
— Спокойной ночи, Лёнь.
— И тебе, — ответил он.
Она вошла в избу. Лёнька постоял, глядя на закрытую дверь, потом повернул к реке, к своей новой жизни у деда Прокопия. На душе у него было тяжело и светло одновременно. Тяжело — от того, что он видел сегодня кровь и испуг на человеческом лице. Светло — оттого, что Варя коснулась его руки.
«Ничего, — сказал он себе, переходя мосток. — Будет день — будет пища».
А в избе Варя стояла посреди комнаты, не раздеваясь, и смотрела в окно. Мать спросила что-то — она не ответила. Отец покачал головой, полез на печь.
Варя легла, но долго ворочалась. Она вспоминала, как Лёнька лез в колодец, не думая о себе. Как нёс Верку на руках. Как стоял потом, с чужой кровью на руках, и смотрел на неё такими глазами, что у неё сердце разрывалось.
«Может, я была к нему несправедлива? — подумала она. — Может, он на самом деле не злой?
Просто… не знает, как по-другому».
В окно стучала ночь, и где-то далеко, у реки, всё так же играла гармонь. Варя закрыла глаза и провалилась в сон без снов.
А наутро в деревне только и разговоров было, что о Лёнькином подвиге. Бабы хвалили, мужики одобрительно кивали. Даже мать Клава, которая до сих пор косилась на парня, подала ему за завтраком лишний ломоть хлеба.
Лёнька принял молча, но глаза его благодарно блеснули.
Ванька ходил мрачный. Он не был на месте происшествия — косил в другом конце, прибежал, когда всё уже кончилось. И его обида на Варю смешалась с завистью к Лёньке, который оказался героем. А он, Ванька, так и остался в стороне.
Верка, оправившись от испуга, смотрела на Лёньку с новой силой.
— Он меня спас, — говорила она всем. — Он меня на руках вынес. Другой бы на его месте побоялся. А он — нет.
Но Лёнька, хоть и принимал благодарность, оставался ровным и отстранённым. Он работал, как обычно, и только изредка бросал взгляд в сторону Вари.
А Варя — в сторону Лёньки.
В поле запахло осенью. Но до осени было ещё далеко. И неизвестно, что принесёт с собой сентябрь.
Одно было ясно: после того дня отношения между ними уже никогда не станут прежними. Слишком многое изменилось за одну минуту у старого колодца.
А впереди было ещё много дней. И неизвестно, какие испытания приготовила им жизнь.
Продолжение следует .
Глава 5