— Татьяна, скажи мне, куда ты дела мои бегонии?
Елена Ивановна стояла у подоконника и смотрела на три пустых горшка. Земля в них была свежей, тёмной, только что взрыхлённой. Сами цветы исчезли. Три бегонии, которые она выращивала с прошлой весны, которые цвели мелкими розовыми звёздочками до самого ноября.
Татьяна вошла в комнату в своём белом халате с вышитыми инициалами, неся чашку кофе. Она была красивой женщиной. Не просто привлекательной, а по-настоящему ослепительной: тёмные волосы, уложенные без единой лишней пряди, брови точно вычерченные, кожа без морщин. Тридцать восемь лет, и ни дня больше. Татьяна всегда это знала и пользовалась этим знанием, как хорошо заточенным инструментом.
— Елена Ивановна, — она сказала это медленно, чуть приподняв брови, — вы сами попросили меня вчера вечером их убрать.
— Я? — Елена Ивановна повернулась к ней. — Ничего подобного я не просила.
— Ну как же. — Татьяна поставила чашку на стол, провела пальцем по подоконнику, проверяя пыль. Пыли не было. — Вы сказали, что они капают на пол, что вам надоело вытирать. Я убрала их в кладовку. Хотите, верну?
— Конечно хочу.
— Хорошо, верну после ужина.
После ужина Татьяна не вернула ничего. А когда Елена Ивановна на следующий день заглянула в кладовку сама, там стояли только два пустых горшка. Третий исчез совсем. Бегонии тоже не было видно ни в одном из горшков. Голая земля, и больше ничего.
Это была квартира, в которой Елена Ивановна прожила сорок два года. Просторная, с высокими потолками, с двумя большими комнатами и кухней, куда свободно заходило солнце по утрам. Когда-то здесь стояла тяжёлая мебель цвета тёмного ореха: буфет с резными дверцами, круглый стол на толстой ножке, диван с высокой спинкой, обитый выцветшим бордовым бархатом. Всё это помнило её мужа Петра Алексеевича, помнило, как Митя делал уроки при настольной лампе, помнило запах пирогов и скрип паркета в третьей комнате.
Три года назад Дмитрий женился на Татьяне и привёл её сюда. Тогда квартира ещё была такой, какой её знала Елена Ивановна. Но потом Дмитрий взялся за ремонт. Он работал в строительном бизнесе, понимал в материалах, и ему хотелось, как он говорил, «сделать всё по-человечески». Елена Ивановна не возражала. Она думала, что речь идёт о трубах и проводке.
Оказалось, что речь шла о другом.
Буфет исчез первым. Дмитрий сказал, что отвезёт его на дачу к приятелю. Круглый стол разобрали и вынесли, потому что «он загораживает проход». Бархатный диван Татьяна назвала «рассадником пыли» и попросила мужа избавиться от него до начала ремонта. Дмитрий согласился. Он всегда соглашался, когда Татьяна говорила спокойным голосом, а голос у неё был почти всегда спокойным. Она умела объяснять вещи так, что они казались разумными. Она умела сделать так, чтобы любое её желание выглядело как забота о ком-то другом.
— Митя, мама сама говорила, что диван её уже не радует, — как-то сказала она, и Елена Ивановна, которая стояла в дверях, не нашла что ответить. Потому что когда-то, лет пять назад, действительно что-то такое говорила. Что-то вроде того, что неплохо бы обновить диван. Но это было совсем другое.
После ремонта квартира стала светлой и безликой. Белые стены, серый ламинат, встроенные шкафы без ручек, кухня из матового белого пластика. Красиво. Чисто. Как будто сюда только что въехали и ещё не успели занести вещи. Как будто никто здесь не жил сорок два года.
Елена Ивановна перевезла в свою комнату всё, что успела: альбомы с фотографиями, несколько книг, вязаное покрывало, которое сделала ещё в молодости, маленький комод с Митиными детскими рисунками в нижнем ящике. И, конечно, цветы. Цветы у неё были всегда. Бегонии, фиалки, толстянка на подоконнике, длинный ус традесканции, который свешивался до самого пола. Это была её жизнь в маленьком пространстве комнаты.
Теперь комната тоже пустела.
Татьяна не делала ничего грубо. Она никогда не кричала, не требовала, не ставила ультиматумов. Она спрашивала, намекала, высказывалась как будто мимоходом. «Елена Ивановна, у вас в комнате такой запах земли, вам не кажется, что это немного тяжело?» или «Я читала, что у пожилых людей много цветов в спальне может влиять на сон. Надо бы Митю попросить разобраться». Или просто убирала сама, а потом мягко удивлялась, что свекровь ничего не помнит.
С памятью всё началось в феврале.
Елена Ивановна тогда искала свои очки. Она их всегда клала на комод, рядом с будильником. Это была привычка в двадцать лет. В то утро очки лежали в холодильнике, на нижней полке, рядом с кефиром.
Дмитрий нашёл их сам, когда открыл холодильник за завтраком. Он засмеялся растерянно, вынес очки матери и ничего не сказал. Но Татьяна была рядом.
— Елена Ивановна, — сказала она тихо, с таким лицом, каким говорят что-то очень важное, — вы, наверное, устали вчера. С кем не бывает.
Елена Ивановна знала, что она не клала очки в холодильник. Она это знала так же твёрдо, как знала своё имя. Но объяснить это было невозможно. Потому что очки же лежали там. Вот они. Вот холодильник. Что тут объяснишь?
Потом нашёлся кошелёк в мусорном ведре. Потом пропали ключи от почтового ящика, а через три дня обнаружились под диваном в гостиной. Диван у стены, под него ничего не залетает, Елена Ивановна туда не заходила. Но Дмитрий нашёл ключи именно там.
— Мама, — сказал он однажды вечером, осторожно, как говорят с человеком, которого боятся расстроить, — может, нам стоит показать тебя врачу? Просто на всякий случай.
— Дима, я совершенно здорова.
— Ну, конечно. Просто... — Он помолчал. — Просто бывает, что человек сам не замечает. Это не страшно, мама. Это лечится.
Татьяна сидела напротив и смотрела в телефон. Но Елена Ивановна видела, что она не читает ничего. Она слушала.
Дмитрий был хорошим сыном. Это важно понять правильно: он действительно был хорошим сыном. Он любил мать, привозил ей апельсины и творог, звонил почти каждый день, когда был в отъезде, чинил кран, вешал полки, помогал с сапогами в прихожей. Он был добрым, работящим, порядочным человеком. Но он очень уставал. Его строительная фирма росла, заказов было много, он мотался по объектам, возвращался поздно. И когда он наконец садился дома на диван, ему нужно было, чтобы всё было хорошо. Чтобы не надо было ни в чём разбираться.
Татьяна умела создавать это ощущение. Что всё хорошо. Что она держит дом. Что, конечно, с мамой сложно, но она справляется, она терпит, она старается. Дмитрий видел чистую квартиру, горячий ужин, красивую жену с ровным голосом и уставшую, немного растерянную мать, которая иногда путала, куда положила вещи. Что он должен был думать?
Он думал то, что думал.
В марте Татьяна заговорила о коммуналке.
Не напрямую, конечно. Она рассказала за ужином, что её знакомая недавно устроила свою пожилую маму в хорошее место на окраине. Чистая комната, соседи спокойные, рядом магазин. «Там даже уютно», — сказала Татьяна. Елена Ивановна слушала и ела суп. Дмитрий хмыкнул. Разговор не продолжился.
В апреле Татьяна упомянула снова. На этот раз уже прямее: что им нужен кабинет для Дмитрия, что он работает по ночам за кухонным столом, что это неправильно, что у него должно быть своё пространство.
Елена Ивановна услышала это. Она услышала и поняла.
Её комната была последней свободной комнатой в квартире.
Она ничего не сказала. Налила себе ещё чаю и стала думать о другом. О том, что завтра надо позвонить подруге Вале, у которой болели ноги. О том, что яблоки в холодильнике скоро испортятся и надо испечь пирог. О том, что, может быть, всё не так плохо, как ей кажется. Что Митя разберётся. Что он поймёт.
Она всегда верила, что Митя поймёт.
Дмитрий улетел в Екатеринбург в начале декабря. Большой объект, переговоры, он должен был отсутствовать четыре дня. В первый день его отъезда Татьяна с утра была особенно любезна. Принесла свекрови кофе, спросила, не болит ли спина, предложила вместе посмотреть сериал вечером. Елена Ивановна удивилась этой мягкости, но приняла её с осторожностью, как принимают неожиданный подарок от человека, которому не совсем доверяют.
За окном с ночи мело. Декабрьский снегопад накрыл город неожиданно, как это бывает в начале зимы, когда все уже устали ждать снега и перестали его ждать. К утру сугробы поднялись выше лавочек у подъезда. Деревья во дворе превратились в белые столбы. Машины исчезли под снегом, и двор стал тихим, как будто замер.
Елена Ивановна с утра испекла пирог. Она любила это делать, когда была дома одна, точнее, почти одна. Яблочный пирог с корицей, по рецепту, которому её научила ещё мать. Тесто она замесила ещё с вечера, держала в холодильнике, а с утра раскатала, уложила яблоки, посыпала сахаром и корицей, поставила в духовку. Пока пирог пёкся, она смотрела в окно на снег и думала, что скоро Новый год, что надо что-нибудь подарить Мите, что в прошлом году она вязала ему шарф, а в этом не знает, что придумать.
Татьяна появилась в кухне в половине двенадцатого. Одетая. В брюках, в тёмно-синем свитере, с уложенными волосами. Елена Ивановна удивилась, что она так собрана с утра, в будний день. Обычно Татьяна по утрам ходила в халате до обеда, если никуда не нужно было идти.
— Елена Ивановна, — сказала Татьяна и поставила на стол два телефона. Свой и ещё один, старый, кнопочный, который лежал на тумбочке в прихожей. — Нам нужно поговорить.
— Конечно, — сказала Елена Ивановна. Пирог в духовке пах корицей.
— Митя звонил мне вчера вечером. Вы уже спали. Мы с ним долго говорили о сложившейся ситуации.
Елена Ивановна смотрела на неё и ждала.
— В общем, он принял решение, — продолжила Татьяна ровным голосом, как будто читала что-то по бумажке. — Вам нужно переехать. Есть хорошая комната на Ленинградской улице. Там немолодые соседи, спокойные. Митя уже договорился.
Елена Ивановна молчала довольно долго.
— Митя мне ничего не говорил, — наконец сказала она.
— Он не хотел вас расстраивать. Попросил меня объяснить. — Татьяна взяла свою чашку, сделала глоток, поставила обратно. — Он считает, что вам там будет лучше. Там люди вашего возраста, будет общение.
— Это моя квартира.
Татьяна чуть склонила голову набок.
— Елена Ивановна, квартира оформлена на Митю. Вы же понимаете.
Это была правда. Квартира действительно была оформлена на Дмитрия. Это произошло несколько лет назад, когда он занимался переоформлением документов, чтобы не было проблем с наследством. Елена Ивановна тогда согласилась без разговоров. Она не думала, что это когда-нибудь будет иметь значение.
— Я хочу поговорить с Митей, — сказала она.
— Конечно. Только сейчас он на переговорах, не берёт трубку. Вы сможете поговорить позже.
— Тогда я позвоню позже.
— Хорошо. — Татьяна кивнула. — Но собраться вам нужно сегодня. Комната освобождается завтра, и если вы не приедете, её займут другие.
— Как сегодня? — Елена Ивановна не поняла.
— Я вызвала машину. Она приедет в два часа. Я помогу вам собрать вещи. Самое необходимое, остальное Митя потом привезёт.
Елена Ивановна смотрела на неё. Она смотрела на это спокойное красивое лицо, на эти тёмные глаза, которые не выражали ничего. Ни сочувствия, ни злости, ни торжества. Ничего. Пустота, прикрытая вежливой маской.
— Я никуда не поеду, — сказала Елена Ивановна.
— Елена Ивановна. — Татьяна чуть повысила голос. Совсем чуть. — Я понимаю, что это тяжело принять. Но решение принято. Митя просил не создавать конфликт.
— Я не создаю конфликт. Я хочу поговорить со своим сыном.
— Как я уже сказала, он недоступен.
Елена Ивановна встала. Она прошла в прихожую и сняла с крючка телефон. Нашла в памяти номер Дмитрия, нажала. Долгие гудки. Потом автоответчик.
Она позвонила ещё раз. Снова автоответчик.
Татьяна стояла в дверях кухни и смотрела.
— Я же говорила. Он на переговорах.
— Я подожду, пока он освободится.
— Машина в два, — повторила Татьяна. — У вас час и сорок минут.
То, что произошло дальше, Елена Ивановна потом не могла вспомнить полностью. Это было как плохой сон, в котором ты понимаешь, что надо сопротивляться, но тело не слушается. Татьяна входила в её комнату и говорила, что это взять, а это оставить. Она принесла большую клетчатую сумку и стала складывать туда вещи. Елена Ивановна пыталась что-то возражать, но слова не складывались в правильные предложения. Она пыталась ещё несколько раз дозвониться до Дмитрия. Безрезультатно.
В какой-то момент Татьяна взяла из её рук кнопочный телефон.
— Дайте, я сама наберу, — сказала она. Набрала. Подождала. Покачала головой. — Не берёт. Я же говорила.
И положила телефон в карман своих брюк.
Елена Ивановна это заметила. Но не успела ничего сделать.
В два часа Татьяна открыла входную дверь. На площадке было холодно: в подъезде не топили как следует, январский сквозняк гулял по лестнице. Елена Ивановна стояла в прихожей в своём старом зелёном пальто, которое она носила уже лет восемь. Пальто было тёплым, но не для такого снегопада. Ботинки на войлочной подошве. Голова без шапки: шапку Татьяна не положила в сумку, а когда Елена Ивановна потянулась за ней сама, Татьяна уже несла сумку к двери.
— Машина ждёт, — сказала Татьяна.
— Подожди, мне нужна шапка.
— Там недалеко, не замёрзнете. — И открыла дверь шире.
Потом Елена Ивановна и сама не понимала, как вышла. Наверное, просто оттого, что вся её жизнь приучила её не устраивать сцен в подъезде, не кричать, не цепляться за дверной косяк. Она вышла, потому что так делают приличные люди. Потому что она была уверена: сейчас спустится вниз, там будет машина, она потребует отвезти её обратно, или позвонить Мите, или в полицию, или куда угодно.
Но внизу не было никакой машины.
Двор был белым и тихим. Снег всё ещё падал. Крупные хлопья садились на плечи зелёного пальто, на непокрытую голову. Елена Ивановна стояла у подъезда и смотрела на пустой двор. Потом оглянулась. Дверь подъезда была закрыта. Домофон. Кода она не знала: они недавно поменяли замок, и Дмитрий собирался написать ей код на бумажке, но так и не написал.
Она нажала кнопку их квартиры. Долго держала. Никто не ответил.
В сумке, которую Татьяна собрала, было зимнее нижнее бельё, две кофты, книга и пара фотографий в целлофановом пакете. Денег не было. Телефона не было. Документов не было: Татьяна сказала, что документы Дмитрий привезёт отдельно.
Елена Ивановна нашла у подъезда скамейку. Она была под навесом, снег на неё почти не падал. Она поставила рядом сумку, застегнула пальто на все пуговицы и стала думать.
Думать было тяжело. Не потому что она теряла память или плохо соображала, а потому что происходящее было слишком нелепым, чтобы в него верить. Такое не бывает. Так не делают. Это не её жизнь, это какая-то ошибка, чужая история, которую она случайно попала.
Но холод был настоящим. Снег был настоящим.
Она попыталась попросить прохожего: по двору прошла молодая женщина с коляской, опустив голову от ветра. Елена Ивановна встала и окликнула её. Женщина ускорила шаг. Может, не услышала. Может, не хотела слышать.
Прошёл ещё кто-то, мужчина в тёмной куртке с наушниками. Он прошёл мимо, не глядя.
Елена Ивановна вернулась на скамейку. Пальцы начали мёрзнуть. Она сунула руки под мышки и стала смотреть на окна третьего этажа. Окна их квартиры. Там горел свет. Там был тёплый воздух, там стояла её кровать с вязаным покрывалом, там в духовке, наверное, давно уже остыл пирог с корицей.
Она сидела на скамейке и не плакала. Она была слишком растеряна, чтобы плакать. Слёзы пришли позже, когда пальцы совсем онемели и она поняла, что не знает, сколько она так просидит. Час? Два? До темноты? И что потом?
Тогда она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто по щекам стекали слёзы и тут же замерзали на холодном воздухе.
Она думала о Мите. Что он сделал это или что не сделал. Что позвонит и всё объяснит, или что верит жене и не позвонит никогда. Она не знала. Она не знала своего сына так, как ей казалось, что знает. Она думала, что знает его насквозь, с рождения, с его первого слова, с его первого школьного портфеля красного цвета, с его первой двойки по геометрии. Оказалось, что не знала. Оказалось, что рядом с Татьяной он становился другим человеком, которого она не понимала.
В аэропорту Екатеринбурга в это время объявляли задержку рейсов.
Снегопад накрыл не только их город. Циклон шёл широким фронтом, и аэропорт закрыли на приём и отправку. Дмитрий стоял у табло с телефоном в руке и смотрел, как все рейсы один за другим становятся красными. Его рейс тоже. Задержка на неопределённое время.
Он попытался сразу позвонить жене. Не дозвонился. Попробовал матери. Длинные гудки, потом тишина. Странно: мать всегда брала трубку.
Через час ситуация с аэропортом немного прояснилась: один из московских рейсов попробуют выпустить, объезды через другой регион, автобус. Дмитрий взял билет и поехал в автобусный терминал. Это заняло ещё два часа. Потом дорога.
Домой он добрался к семи вечера.
Двор он увидел издалека: знакомые деревья в белом, знакомый подъезд, знакомая скамейка под навесом. На скамейке сидела женщина в зелёном пальто. Он не сразу понял, кто это. Потом понял и на секунду остановился.
— Мама? — Он почти побежал. — Мама, что ты здесь делаешь?
Елена Ивановна подняла голову. Она не сразу его узнала, потому что смотрела в землю и уже ни на что не надеялась.
— Митя, — сказала она и больше ничего не сказала.
Он опустился рядом, схватил её за руки. Руки были ледяными.
— Ты сколько здесь сидишь? — Его голос изменился.
— Я не знаю. Давно.
— Почему? Почему ты здесь?
Она смотрела на него. Смотрела долго, как будто проверяла, можно ли говорить.
— Татьяна сказала, что ты решил меня отселить. Что есть комната на Ленинградской. Что ты договорился.
Дмитрий молчал.
— Она вывела меня из квартиры, Митя. Не дала шапку. Не дала телефон. Не дала денег. Я сидела здесь и не могла попасть обратно.
Он помог ей встать. Она встала с трудом: ноги онемели, колени плохо гнулись. Он обнял её за плечи, ведя к подъезду.
— Я разберусь, — сказал он тихо. Больше ничего.
Они поднялись на третий этаж. Он открыл дверь своим ключом.
В квартире было тепло и горел приятный рассеянный свет. Из кухни тянулся запах: Татьяна что-то грела на плите, пахло каким-то соусом. Дмитрий завёл мать в прихожую, снял с неё пальто, потом свёл в её комнату, усадил на кровать.
— Сиди здесь, — сказал он. — Я сейчас.
Он вышел в коридор. В кухне Татьяна стояла у плиты в своём белом халате и помешивала что-то в кастрюле. Она обернулась, когда он вошёл.
— Митя? — Она улыбнулась, удивлённо и радостно. — Ты так рано. Рейс перенесли?
— Отменили из-за снегопада, — сказал он. Голос у него был ровным. — Я нашёл маму на улице.
— На улице? — Татьяна нахмурилась, с той же естественной интонацией, которая умела звучать правдиво. — Она выходила подышать?
— Нет. Она сидела на скамейке без шапки, без телефона и без денег несколько часов. Она говорит, что ты её выгнала.
— Митя. — Татьяна поставила ложку на подставку и повернулась к нему полностью. — Я не знаю, что она тебе сказала, но. Она сама попросилась в магазин. Я предлагала ей подождать, она настояла. Я не могла её удержать силой.
Дмитрий молчал. Он стоял в дверях кухни и смотрел на жену.
— Я волновалась, — добавила Татьяна, и её голос стал чуть мягче, приобрёл тот оттенок усталого терпения, который она умела включать, как свет. — Она уходила и уходила, я уже собиралась выйти искать. И вот ты пришёл. Хорошо, что всё хорошо.
Он ничего не ответил. Вышел из кухни, зашёл в спальню. Там у зеркала на туалетном столике лежал телефон. Кнопочный, старый. Он взял его. Посмотрел. Это был телефон матери.
Он вернулся в коридор. Постоял. Из кухни доносился тихий звук: Татьяна говорила по своему телефону. Дверь была не закрыта, и он слышал отдельные слова, а потом начал слышать больше.
— ...не, она ушла. Всё, Верка, как договорились, — говорила Татьяна, и смеялась тихим смехом, не смущённым, не виноватым, а именно таким, каким смеются, когда всё получилось. — Ну и пусть сидит, не развалится. Семьдесят лет, а не инвалид. Пожилые дамы любят свежий воздух... нет, Митька у меня тряпка, он ни в жизнь не разберётся... Верка, да ты не понимаешь, там квартира знаешь какая? Три комнаты, центр, потолки... я тебе говорю, через месяц мы её оформим. Он что скажу, то и сделает...
Дмитрий стоял в коридоре и слушал.
Он слушал довольно долго. Дольше, чем требовалось, чтобы понять. Наверное, часть его хотела убедиться, что это точно то, что он думает. Что ошибки нет. Что он не услышал неправильно, не понял что-то не так.
Ошибки не было.
Он открыл дверь кухни.
Татьяна обернулась, всё ещё с телефоном у уха. На долю секунды в её глазах мелькнуло что-то. Она быстро сказала в трубку: «Потом перезвоню» и убрала телефон.
— Митя, ты...
— Выйди из квартиры, — сказал он.
— Что?
— Выйди из квартиры. Прямо сейчас.
— Митя, ты не можешь.
— Могу. Выйди.
Она смотрела на него. Потом медленно пошла в спальню. Он пошёл следом. Она взяла с кресла свою сумочку, обернулась к нему, и в её глазах уже не было ни растерянности, ни испуга. Только холодный расчёт, оценивающий ситуацию.
— Ты пожалеешь, — сказала она негромко.
— Возможно, — ответил он.
Она прошла в прихожую. Он шёл сзади. Она взялась за ручку двери, открыла её. За дверью было холодно, из подъезда тянуло зимним воздухом.
Она была в шёлковом халате и тапочках.
Дмитрий на секунду остановился. Потом снял с вешалки её норковую шубу. Не сказал ничего. Просто набросил ей на плечи, выпустил полы из рук и закрыл дверь.
Щёлкнул замок.
Он постоял в прихожей. Слышал, как за дверью один раз, потом второй, потом третий позвонил звонок. Потом кулак несколько раз ударил в дверь. Потом всё стихло.
Он прошёл в комнату к матери.
Елена Ивановна сидела на кровати с вязаным покрывалом на плечах и смотрела в окно. За окном всё так же шёл снег.
— Митя, — сказала она, когда он вошёл. — Там пирог. Я с утра поставила. Он, наверное, остыл совсем.
Он сел рядом с ней на кровать.
— Мама.
— Что?
Он молчал довольно долго. Потом сказал:
— Прости меня.
Она посмотрела на него. Его лицо было осунувшимся, под глазами темнело от усталости и от того, что он только что услышал в кухне, от всего сразу.
— За что, Митя?
— За то, что не видел. Что не хотел видеть. — Он остановился. — Это проще, мама. Когда устал. Когда работаешь и приходишь домой, и дома тихо, и всё нормально. Начинаешь верить, что всё действительно нормально.
Елена Ивановна смотрела на него. Она думала, что надо было давно сказать ему всё. Про цветы. Про буфет. Про очки в холодильнике. Но каждый раз казалось: это мелочи, это пустяки, Митя устал, не надо его нагружать. Вот и не нагружала.
— Пойдём чай пить, — сказала она наконец. — Пирог разогрею.
Они пошли на кухню. Дмитрий сел за стол, Елена Ивановна зажгла духовку, достала пирог. Он был, конечно, холодным и чуть осевшим, но запах при нагреве пошёл сразу: яблоки, корица, поджаристое тесто.
— Ты её ключи забрал? — спросила Елена Ивановна.
— Нет.
— Она же войдёт.
— Я поменяю замок завтра утром.
Елена Ивановна поставила чайник. Вытащила из шкафа две кружки. Потом остановилась и сказала, не оборачиваясь:
— Митя, я не хочу, чтобы ты её ненавидел.
— Мама.
— Нет, послушай. — Она повернулась. — Я не хочу, чтобы в тебе жило это. Что бы она ни сделала.
Он смотрел на неё.
— Ты умеешь прощать людей, которые делают тебе плохо, — сказал он.
— Не знаю, — ответила она честно. — Просто ненависть тяжелее носить, чем обиду. Обида потихоньку уходит. А ненависть остаётся.
Чайник закипел. Она разлила чай. Достала из духовки пирог, нарезала на куски, выложила на тарелку. Они сели напротив друг друга, как сидели когда-то давно, когда Митя возвращался из школы, а она ждала его с горячим обедом.
— Мама, — сказал он через некоторое время.
— Что?
— Бегонии. Я знаю, куда они делись.
Она посмотрела на него.
— Татьяна выбросила их три месяца назад. Я видел. Не сказал ничего, потому что... — Он не закончил.
— Потому что не хотел конфликта.
— Да.
— Я знаю, Митя. Я тоже.
Они помолчали.
— Она была красивой женщиной, — сказала Елена Ивановна без особой интонации. Просто констатировала.
— Была, — согласился Дмитрий.
За окном продолжал идти снег. Под окнами, в свете фонаря, двор был абсолютно белым, тихим, как на картинке. Где-то там, возможно, на той же скамейке под навесом, где несколько часов назад сидела Елена Ивановна, или на ступеньках подъезда, или прямо в сугробе у стены сидела Татьяна в норковой шубе поверх шёлкового халата. Без ключей, без телефона, без денег. Красивая, холодная, одна.
Дмитрий взял кусок пирога. Попробовал.
— Хороший, — сказал он.
— Яблок много положила. Они уже начинали портиться.
— Правильно сделала.
Елена Ивановна держала кружку обеими руками. Пальцы наконец отогрелись. Она смотрела на сына и думала, что жизнь устроена странно: иногда нужно дойти до скамейки под снегом, чтобы человек рядом с тобой очнулся. Но она не сказала этого вслух. Некоторые вещи правильнее думать, чем произносить.
— Митя, — сказала она.
— Что, мам?
— Ты завтра позвони Вале Соколовой. Ей нездоровится, но она не скажет сама. Я хотела позвонить, но телефона не было.
Дмитрий посмотрел на неё. Потом кивнул.
— Позвоню.
— Спасибо.
Они пили чай. Пирог был тёплым и немного кисловатым, как и должен быть яблочный пирог. Лампа над столом светила тепло, желтовато. За окном снег всё шёл и шёл, засыпая двор, скамейки, деревья. Засыпая всё ровным белым слоем, из-под которого уже не было видно, где чья земля.
Дмитрий молчал. Он думал о том, что завтра надо будет разбираться со многим: с замком, с документами, с тем, как это всё теперь устроить. Это была его вина тоже, хотя бы частично. Он это знал и не убегал от этого знания. Просто сейчас сидел с матерью и пил чай с яблочным пирогом, и позволял себе эту паузу перед тем, что будет завтра.
Елена Ивановна думала о другом. Она думала: что там теперь с её бегониями? Татьяна говорила, что убрала в кладовку. Может, они ещё живые. Может, не совсем пропали, только ослабли без света и воды. Бегонии живучие, если за ними следить.
За окном у фонаря крутило позёмку. Фигура в тёмной шубе, которая была видна какое-то время на фоне снега, больше не была видна. То ли ушла. То ли просто стала частью этой белой, холодной, молчаливой ночи.
— Налить ещё? — спросила Елена Ивановна.
— Да, — ответил Дмитрий. — Налей.
Она взяла чайник.
Снаружи, где фонарь бросал жёлтый круг на нетронутый снег, было тихо. Ни следов, ни голосов. Только снег, который всё ещё шёл, терпеливо и равнодушно, покрывая всё, что осталось от этого дня. Снежная королева наконец нашла своё царство.