22 июня 1941 года композитор Дмитрий Шостакович принимал экзамен в консерватории — на стол комиссии положили записку с надписью «Война». Шостакович дал студентам некоторое время, а потом велел продолжать.
Первое заявление о приеме добровольцем в Красную армию он подал 22 июня. Вспоминал: «Мне сказали, чтобы я подождал. Второй раз я подал заявление сразу же после речи товарища Сталина, в которой он говорил о народном ополчении. Мне было сказано: мы вас примем, а пока идите и работайте там, где работаете».
Шостакович строил доты на окраине Ленинграда, в составе пожарной команды дежурил на крышах. В костюме пожарного его сфотографировали и напечатали. Богатые американцы писали: если в России не хватает людей для тушения зажигательных бомб, давайте пошлем им за свой счет пожарные бригады в обмен на Шостаковича. К тому моменту, как считают исследователи, у него уже было написано много музыкального материала, ставшего впоследствии основой Седьмой симфонии. Он сочинял новое произведение везде – на дежурствах, в редкие свободные минуты; провожал жену и детей в бомбоубежище, возвращался в кабинет — и сочинял. Признавался, что работал с невероятным интеллектуальным напряжением, в эйфории, быстро. Ему хотелось внести свой вклад в победу над фашизмом.
17 сентября композитор выступил на Ленинградском радио: «Несмотря на военное время, несмотря на опасность, грозящую Ленинграду, я в довольно быстрый срок написал две части симфонии. Для чего я сообщаю об этом? Я сообщаю об этом для того, чтобы радиослушатели, которые сейчас слушают меня, знали, что жизнь нашего города идет нормально…» За 12 дней он написал третью частью симфонии. Композитор писал порой по 30 страниц партитуры в день. Вечером 25 сентября решил сделать перерыв: у Шостаковича был день рождения — ему исполнилось 35 лет. Отмечали сухарями с солью, джином и картошкой. Настроение у Ш. было хорошим. Он знал, что симфония удается, предчувствовал ее успех.
1 октября Шостаковича с семьей эвакуировали в Куйбышев. Ему было страшно – в Ленинграде остались мать и сестра. Из родного города семья писала композитору, что съели кошек и собак. Финал симфонии не удавался. Шостакович знал, чем должен закончить – победой сил добра над силами зла. Но он этой победы не чувствовал. Финалы его симфоний всегда были уязвимы для критики, Шостакович не чувствовал в них уверенности.
Утром 27 декабря 1941 года Шостакович закончил симфонию. На титульном листе вывел: «Посвящается городу Ленинграду». Расписал инструменты. В полдень вышел к жене и сказал: «Готово». Первую премьеру сыграли в Куйбышеве. Дирижер Самосуд хорошо чувствовал музыку. Спрашивал у музыкантов: «Здесь огромная трагедия, сильное чувство, разве можно так холодно вибрировать?»
На репетиции симфонию послушал Алексей Толстой. Написал для «Правды»: «Седьмая симфония возникла из совести русского народа, принявшего без колебания смертный бой с черными силами. Написанная в Ленинграде, она выросла до размеров большого мирового искусства, понятного на всех широтах и меридианах, потому что она рассказывает правду о человеке в небывалую годину его бедствий и испытаний. Симфония прозрачна в своей огромной сложности, она и сурова, и по-мужски лирична, и вся летит в будущее, раскрывающееся за рубежом победы человека над зверем». Перед премьерой Шостакович составил небольшое пояснение. Написал в том числе: «Первая часть — это борьба, четвертая часть — грядущая победа». Зрители вспоминали, что симфония воспринималась не только слухом — они чувствовали ее кожей, зрением, всех била дрожь. Премьеру сыграли и в Москве. На ней присутствовали Эренбург, Михалков, Матусовский. Когда закончили играть, служба театра оповестила: «Тревога!», зрители ответили: «Знаем» — и зал взорвался аплодисментами.
Ольга Берггольц вспоминала: «Помню, как на сверхъестественные овации зала,
вставшего перед Симфонией, вышел Шостакович — с лицом подростка, худенькии, хрупкии, казалось, ничем не защищенный. А народ, стоя, все рукоплескал и рукоплескал сыну и защитнику Ленинграда. И я глядела на него, мальчика, хрупкого человека в больших очках, который, взволнованный и невероятно смущенный, без малейшей улыбки, неловко кланялся, кивал головой слушателям, и думала: «Этот человек сильнее Гитлера».
Шостакович мечтал, чтобы симфонию услышал Ленинград. Он бесконечно и невозможно думал о Ленинграде. Там уже слушали трансляцию Седьмой симфонии из Москвы. И думали: что, если попробовать нам?
Задача была сверхъестественно сложной: в городе почти не осталось музыкантов, а те, что остались, не могли играть от голода. Симфонический дирижер тоже остался только один — Карл Ильич Элиасберг. И оркестр — один: Большой симфонический оркестр Ленинградского радиокомитета. Они стали репетировать. Элиасберг был беспощаден, не признавал никакой слабости. Говорил, что если он может держать палочку, то и музыканты смогут держать инструменты.
2 июля военный самолет вылетел в Куйбышев за медикаментами и партитурой Седьмой симфонии. Четыре нотные тетради были доставлены по назначению. Через газеты город оповестили, что репетиции начались. Карл Ильич вспоминал, что однажды к нему на улице подошел незнакомец и протянул кулек: «Возьмите, для вас и оркестра». Там лежали 300 грамм муки.
9 августа 1942 года симфонию сыграли в Большом зале Ленинградской филармонии. Командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Говоров приказал батареям 42-й армии не дать вражескому обстрелу прервать исполнение. Шел 355-ый день блокады. Многие зрители надели довоенные платья и костюмы. Когда музыка стихла, девушка в первом ряду протянула Элиасбергу букетик. Букетик был собран с полоски земли за домом, которую засадили овощами и ягодами. Дирижер всю жизнь хранил вложенную в букетик записку: «Карлу Ильичу Элиасбергу. С признательностью за сохранение и исполнение музыки в осажденном Ленинграде».