— Ты просто сложи вещи, — сказал Андрей, глядя в окно. — Без истерик.
— Я и не собираюсь. Дай синюю сумку.
Он обернулся. Посмотрел на неё так, словно ждал подвоха. Пять секунд, десять. Потом молча снял с антресоли старый чемодан на молнии — коричневый, с поцарапанными углами, они купили его ещё в девяносто восьмом, ездили в Анапу, тогда ещё Маша была маленькая.
— Андрей, — сказала Елена, — чемодан на колёсиках в кладовке, за стиральной машиной. Синий. Туда больше войдёт.
Он не пошёл за синим. Открыл коричневый. Замок щёлкнул привычно, немного туговато — всегда так, ещё с Анапы.
Елена вышла в коридор, достала из кладовки синий. Поставила рядом с коричневым. Без слова.
Андрей посмотрел на неё ещё раз. В его взгляде было что-то, что она не могла сразу назвать. Потом поняла: он ждал. Ждал слёз, голоса, разбитой тарелки — чего-нибудь, что привычно расставило бы всё по местам.
— Лена, ты вообще понимаешь, что я говорю?
— Понимаю. Ты уходишь к Ксении. Двадцать шесть лет, бухгалтер, живёт на Садовой. Я всё слышала в прошлый вторник, когда ты разговаривал в ванной по телефону. Давай рубашки неси, я сложу аккуратнее.
Он открыл рот. Закрыл.
— Ты что, — сказал он медленно, — совсем не... не расстроена?
Елена достала из шкафа стопку его рубашек. Белая, голубая, клетчатая серая, которую она терпеть не могла. Начала складывать — воротником вверх, рукава внутрь, как он любил. Руки работали сами. Спина немного ныла — последнюю неделю не отпускала, особенно к вечеру.
— Расстроена, — сказала она наконец. — Но не так, как ты, видимо, ожидал. Носки где у тебя тёплые?
— В ящике.
— Я знаю, в каком. Я спрашиваю, сколько пар взять.
— Лена. — Он сел на кровать. Кровать скрипнула. Двадцать девять лет она скрипела на одной и той же ноте. — Мне странно. Ты так себя ведёшь, как будто...
— Как будто что?
— Как будто тебе всё равно.
Елена не ответила. Она вышла в ванную, собрала его бритву, пену для бритья, зубную щётку в синем чехле, таблетки от давления «Кардион» — три упаковки, до конца месяца хватит, потом надо в аптеку. Всё сложила в косметичку — чёрную, его, с надписью «Спорт», которую она подарила ему на пятидесятилетие.
— Зарядка от телефона у тебя в пиджаке, в нагрудном кармане, — сказала она, вернувшись. — Ноутбук не забудь. И папку с документами из ящика стола: там права, страховки, твоя медицинская карта.
— Лена. Почему ты не кричишь?
Она посмотрела на него. Он сидел на кровати, большой, немного обрюзгший, с залысинами, которые за последние три года стали заметнее. Пятьдесят семь лет. Голос у него был растерянный. Она видела, что он злится на эту растерянность.
— Потому что устала, — сказала она просто. — Одна упаковка тёплых носков или две?
— Одна.
— Возьми две.
Она взяла две.
Потом они молча паковали ещё минут двадцать. Она складывала, он стоял рядом, что-то изредка говорил — то про деньги на счёте, то про машину, которая оформлена на него, то про то, что летом надо будет решить вопрос с дачей. Она кивала. Отвечала коротко. В горле у неё было сухо, но это была не та сухость, что перед слезами. Просто обычная сухость вечернего воздуха в хрущёвке, где форточку давно пора было заменить.
— Андрей, — сказала она, когда синий чемодан был закрыт и застёгнут. — Таблетки «Кардион» не пропускай. Ты знаешь, что бывает, когда пропускаешь.
— Знаю.
— Ну вот.
Он взял чемодан. Потоптался в коридоре. Надел пальто — она заметила, что пуговица у ворота держится на одной нитке, давно говорила пришить. Не пришил. Теперь пусть Ксения пришивает.
— Лена, — сказал он у двери. — Это не значит, что я тебя...
— Андрей, — перебила она. — Иди. Поздно уже, тебе ехать через весь город.
Он вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Елена постояла в коридоре секунды три. Потом пошла на кухню, поставила чайник. Пока чайник грелся, она вынула из холодильника кусок сыра, отрезала хлеб. Посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Вторник.
Она налила чай, села за стол, где всегда сидела — у окна, ближе к стене, потому что Андрей всегда занимал место напротив, с видом на телевизор. Теперь можно было сесть напротив. Она не пересела.
За окном горели фонари. Во дворе лаяла чья-то собака. Женщина на третьем этаже говорила по телефону — голос был слышен сквозь тонкую панельную стену, слова — нет.
Елена пила чай. Ела хлеб с сыром. Думала о том, что надо бы позвонить Маше. Потом решила — не сегодня. Маша сразу начнёт расспрашивать, сочувствовать, советовать. Это всё потом. Сегодня просто тихо.
Она ждала, что накатит. Должно было накатить — или горечь, или обида, или что-то ещё, чему она не знала точного названия. Тридцать лет вместе. Двадцать девять, если точнее. Маша родилась через год после свадьбы. Потом ещё была ипотека, ремонт, мамина болезнь, его командировки, её работа в школьной библиотеке — двадцать три года, полки, каталоги, пахнущие переплётами книги.
Но ничего не накатило. Было тихо. Как бывает тихо, когда долго болит зуб, а потом его наконец удалили, и ты ещё не понимаешь — хорошо это или нет, просто боли больше нет.
Она домыла чашку. Вытерла насухо. Легла спать в четверть двенадцатого.
Спала хорошо. Это её саму удивило наутро.
Первая неделя была странная. Не плохая — именно странная. Елена просыпалась, варила кофе марки «Московский аромат» — две ложки, без сахара, как любила сама, а не полторы, как делала для Андрея, чтобы ему не было горько. Завтракала молча. Это молчание было совсем другим, чем то, что стояло в кухне последние годы. То молчание было тяжёлым, набухшим невысказанным. Это — просто тишина.
Она поняла вдруг, что не знает, что ей нравится есть на завтрак. Тридцать лет она варила ему геркулес по средам и пятницам, делала яичницу в остальные дни. Сама ела то же. Теперь она три дня подряд делала творог с мёдом и грецким орехом. Оказалось, что очень нравится.
На четвёртый день позвонила Маша.
— Мам, папа сказал, что они разошлись. Ты как?
— Нормально, Маш.
— Мам, это ненормально — нормально. Ты тридцать лет с человеком прожила.
— Двадцать девять.
— Мам!
— Я правда нормально. Езжай в пятницу, посидим, поговорим.
— Ты понимаешь, что он ушёл к молодой? К двадцатишестилетней!
— Понимаю, Маша. Он сам мне сказал. Я сложила ему чемодан.
Долгая пауза.
— Мам, ты не заболела?
Елена засмеялась. Первый раз за эту неделю по-настоящему засмеялась — не из вежливости, не в ответ на чью-то шутку, а вот так, изнутри.
— Нет. Просто всё нормально. Правда.
Маша приехала в пятницу. Сидели на кухне, пили чай. Маша смотрела на мать с каким-то напряжённым вниманием — всё время ждала, что та вот-вот сломается. Но Елена рассказывала спокойно: как складывала рубашки, как напомнила про таблетки, как он ушёл в половине одиннадцатого.
— Мам, это как-то... неправильно. Ты должна была хотя бы...
— Что? Кричать?
— Ну, проявить что-нибудь.
— Маша, я проявляю. Вот я сижу с тобой, пью чай, разговариваю. Это и есть я — проявляю.
— Ты не злишься на него?
Елена подумала.
— Нет, — сказала она. — Злилась бы, наверное, если бы он что-то взял. А он ничего не взял. Мы оба потратили время. Просто у него нашлось, куда его потратить дальше, а у меня — пока нет. Буду искать.
— Мам. Ты меня пугаешь.
— Всё хорошо, Маша. Съешь вот пирог, я вчера испекла. Без повода. Просто захотелось.
Маша уехала вечером, всё ещё озадаченная. Уже из машины написала: «Мам, если что — звони. Любое время». Елена написала в ответ: «Знаю. Спасибо» — и убрала телефон «Дружок» на зарядку.
Потом была первая большая стирка. Она вытащила из корзины его остатки — один носок, который завалился за батарею, майку. Постирала вместе с остальным. Развесила. Потом сняла, сложила, убрала в пакет. Пакет поставила у двери — Маша заберёт при случае.
Рубашку, которую Андрей забыл на вешалке, она погладила. Погладила аккуратно, по всем швам. Утюгом «Элегия» — он тяжёлый, зато гладит хорошо. Сложила. Убрала в тот же пакет.
Почему погладила? Потом думала об этом. Наверное, потому что привычка. Двадцать девять лет гладишь рубашки — руки сами делают. А ещё, может быть, потому что хотела, чтобы всё было аккуратно. Не в его честь — в свою. Чтобы самой было спокойно.
Она позвонила подруге. Зинаиде Петровне, они дружили с восьмого класса, обе родились в этом городе, обе остались.
— Зина, Андрей ушёл, — сказала она.
— Когда?
— В прошлый вторник.
Зинаида Петровна помолчала.
— Ты почему мне сразу не позвонила?
— Осваивалась.
— Куда ушёл?
— К молодой. Ксения, двадцать шесть лет, бухгалтер.
Ещё одна пауза.
— Лена, ты как?
— Зина, все меня об этом спрашивают. Я хорошо. Правда.
— Хорошо не бывает так сразу.
— У меня бывает.
— Лена, — Зинаида понизила голос, хотя жила одна и некому было её слышать. — Я тебе как подруга скажу. Ты зря его так отпустила. Надо было поговорить, выяснить, удержать. В нашем-то возрасте...
— Зина.
— Что?
— Мне пятьдесят пять. Мне не нужно его удерживать.
— Лена, тебе не страшно?
Она подумала честно. Страшно ли ей?
— Нет, — сказала она. — Немного непривычно. Но не страшно.
Зинаида вздохнула. Долго. Тем вздохом, который означает: «Я своё мнение сказала, ты его не послушала, но я при нём останусь». Потом они ещё минут сорок говорили о другом — о внуках Зинаиды, о ценах в магазине «Лада», о том, что у поликлиники опять очереди. Это было хорошо. По-настоящему хорошо.
Уже через неделю после разговора Зинаида скажет своей дочери: «Лена, конечно, держится. Но это пройдёт. Вот увидишь — через месяц позвонит ему сама». Елена об этом не знала. Но если бы знала — скорее всего, не обиделась бы. Зинаида была добрая. Просто мерила чужое своей меркой.
Прошёл месяц. Потом ещё один.
Иногда было трудно — но не так, как Елена ждала. Трудно бывало вечером, когда за окном темнело рано, а в квартире не было никакого звука, кроме холодильника. Не потому что она скучала по Андрею. Просто тишина, когда к ней не привык, давит немного — не больно, но ощутимо. Как слишком плотное одеяло.
Она начала включать радио. Старую радиостанцию — там играли музыку семидесятых и восьмидесятых, иногда читали стихи. Это было как голос в комнате. Не навязчивый, ненастоящий, но — голос.
В начале декабря она записалась в бассейн. Это была идея случайная: увидела объявление в лифте — бассейн «Заря», двести метров от дома, утренние группы для взрослых, вторник и четверг. Прошла, посмотрела. Чистый кафель, тихо, пахло хлоркой. Запишусь, решила. И записалась.
Первый раз пришла и поняла, что не помнит, как плавала последний раз. Это было давно. Лет пятнадцать назад, на море. Она поплыла и оказалось, что тело помнит — не голова, а тело. Вода держала. Это было хорошее ощущение.
После бассейна ела пирожок с яблоком в буфете при входе. Пирожки там были домашние, немного неровные, щедро посыпанные сахаром. Она съедала один, запивала горячим чаем из бумажного стакана. Сидела у окна, смотрела на улицу. Люди шли мимо. Она никуда не торопилась.
В декабре она сходила к парикмахеру. Это был маленький шаг, но для неё он почему-то был важным. Лет восемь она стригла волосы у одной и той же мастерицы, Ольги, — одинаково: каре до плеч, ровно. Ольга знала её, знала Андрея, знала, что Маша живёт на другом конце города. Елена не хотела туда идти и объяснять.
Она нашла другую парикмахерскую — маленькую, недалеко от бассейна. Молоденькая мастер спросила:
— Вам как обычно?
— Нет, — сказала Елена. — Коротко. Вот так, примерно, — она показала ладонью где-то у уха.
Мастер посмотрела внимательно.
— Вам пойдёт. У вас хорошая форма головы.
— Правда?
— Правда. Вы никогда не стриглись коротко?
— В молодости. Давно.
Стригли долго. Елена смотрела в зеркало, как осыпаются на пол светло-каштановые пряди, густо тронутые сединой. Потом мастер сделала укладку. Подала зеркало — посмотреть сзади.
Елена долго смотрела. Потом сказала:
— Хорошо.
На улице было холодно, ветер дул в шею — непривычно без привычной завесы волос. Но она шла и думала, что это приятно. Лёгкое такое ощущение. Голова стала легче. Не в буквальном смысле, конечно. А вот так.
Маша, приехав на Новый год, посмотрела на мать, открыла рот и долго не закрывала.
— Мам, это ты?
— Это я.
— Ты постриглась.
— Наблюдательная ты у меня, Маша.
— Но... почему?
— Потому что захотела, — сказала Елена просто. — Праздник скоро. Садись, расскажи, как у вас.
Январь был трудный. Холода, слякоть, в поликлинике очереди, спина разошлась по-настоящему. Три недели Елена ходила на физиотерапию — каждый день, утром, через весь район на автобусе. Сидела в коридоре на жёстком стуле, ждала своей очереди. Рядом сидели такие же, разного возраста. Пожилая женщина в вязаной шапке всегда читала журнал. Мужчина с тростью кашлял. Девочка лет двенадцати делала уроки на коленке.
Елена думала: вот оно, вот это и называется жить. Не что-то особенное. Просто очередь, автобус, физиотерапия, потом домой. Суп из того, что было в холодильнике. Вечером чай. Книга. Радио.
Ей не было плохо.
Ей было непривычно. Но это разные вещи.
Она вспомнила однажды — совсем случайно, когда гладила постельное бельё, — как последние лет пять они с Андреем почти не разговаривали за ужином. Не потому что поссорились. Просто — не о чем. Он смотрел телевизор, она мыла посуду. Он ложился спать в одиннадцать, она читала до полуночи в кресле, чтобы не мешать. Он просил позвонить в автосервис по поводу машины — она звонила. Он говорил, что надо бы поехать на дачу — она соглашалась, ехала, копала, убирала. Он приезжал в субботу, уезжал в воскресенье после обеда. Когда это началось? Не вдруг. Постепенно, как вода уходит из таза — не заметишь момента, когда она стала убывать, видишь только, что уже на донышке.
Это не было чьей-то виной. Просто так получилось. Вот что она поняла — и поняла без горечи, просто как факт. Они оба жили в этой квартире, как соседи, которые в целом относятся друг к другу хорошо, но давно разошлись по разным комнатам.
А Ксения с её двадцатью шестью годами — это было, наверное, последнее, что мог почувствовать Андрей. Какое-то тепло. Кто-то, кто смотрел на него иначе. Елена его в этом не винила. Понять — не значит одобрить, и не значит простить. Просто понять и отпустить. Как воздух из шарика — он выходит, и шарик сдувается, но не лопается. Тихо оседает.
В феврале она пошла на выставку. В городском музее была выставка акварели — местные художники, ничего особенного, она бы раньше, наверное, не пошла. А тут увидела афишу, купила билет на кассе. Прошла по залу одна. Долго стояла у одной работы — зимний сад, скамейка, голые деревья. Что-то в этом было — не грустное, а так. Настоящее.
В марте позвонила Зинаида.
— Лена, слушай, я хотела сказать... ты молодец.
— С чего вдруг?
— Ну, я вот думала. Ты держишься хорошо. Лучше, чем я бы на твоём месте.
— Зина, ты позвонила мне это сказать?
— Нет, я позвонила потому что хочу тебя кое-о-чём спросить. Лена. Ты не думаешь о новой квартире?
— Думаю, — сказала Елена. — Уже давно думаю.
Квартира появилась в её жизни в апреле. Ей не пришлось долго искать — она записалась в агентство, риелтор, молодая женщина по имени Светлана, всё сделала быстро и без лишних слов. За эти месяцы Елена наконец разобралась с тем, что и чьё: дачу они оформили на Андрея ещё давно, машина его. Квартира в хрущёвке была её — родители оставили, она в ней жила до замужества, потом они переехали сюда вдвоём. Значит, можно продать. Или не продавать — но зачем оставаться в хрущёвке, если можно что-то изменить?
Денег хватило. Был накоплен небольшой запас — не бог весть что, но что-то. Материнский капитал они давно использовали на выплату ипотеки за дочкино жильё. Зато у Елены было кое-что своё — те, что лежали на её счёте, не общем, а её личном. Не так много, но в сочетании с продажей хрущёвки — на небольшую однушку в новом доме, на тихой улице, с видом на парк, хватило.
Она подписала бумаги в пятницу. В понедельник получила ключи.
— Мам, ты серьёзно? — сказала Маша по телефону.
— Серьёзно.
— Но... это же большой шаг. Ты одна справишься?
— Маша, мне пятьдесят пять лет. Я тридцать лет справлялась со всем сама, пока делала вид, что мы справляемся вместе. Теперь буду честно сама.
Маша помолчала.
— Тебе помочь с переездом?
— Да. Приедешь в следующую субботу?
Новая квартира была маленькая — сорок два метра. Спальня и гостиная, объединённые в одну комнату, кухня с окном в парк, балкон. Елена сразу поняла, что хочет здесь: мало мебели, много света. Никаких тяжёлых штор. Никаких вещей, которые тащатся за тобой по привычке, а не по любви.
Она купила диван цвета льна. Стол у окна, белый, простой. Полку для книг — высокую, во всю стену. Несколько горшков с растениями. В ванной — полотенца лимонного цвета, которые она увидела в магазине и взяла без раздумий, хотя всю жизнь покупала белые или серые.
Переезд занял два дня. Маша помогала — разбирала коробки, расставляла тарелки, повесила шторы. Вечером они сидели на полу в ещё не до конца расставленной гостиной, ели пиццу из коробки и пили чай.
— Мам, — сказала Маша. — Тебе здесь нравится?
— Да, — сказала Елена. — Да. Нравится.
— Ты выглядишь... иначе. Хорошо иначе.
— Стрижка.
— Нет. Не только стрижка.
Они помолчали. За окном в парке кричала какая-то ранняя птица.
— Мам, ты его совсем не вспоминаешь?
— Вспоминаю, — сказала Елена. — Иногда. Но по-другому как-то. Не с болью — с удивлением. Как вспоминаешь что-то из далёкого детства. Было и было. Это была часть жизни. Важная часть. Просто закончилась.
— А если бы он вернулся?
— Не вернётся.
— Но если?
Елена подумала. Жевала кусок пиццы, думала.
— Не знаю, Маша. Наверное, тогда не знала бы. Сейчас — знаю. Нет.
В мае Елена купила путёвку. Небольшой тур — неделя на юге. Она никогда не ездила одна. Всегда вдвоём, или с Машей, или не ездила вообще. Теперь записала своё имя в одну строку — без «плюс один».
Подруга Зинаида позвонила накануне:
— Одна поедешь?
— Одна.
— Лена, ну зачем? Давай я с тобой.
— Зина, ты же сама говорила, что у тебя дача, рассада.
— Ну, рассада подождёт.
— Зина. Я хочу попробовать одна. Просто попробовать.
— Ну смотри, — сказала Зинаида. — Только потом расскажи.
Юг встретил её теплом и ветром с запахом водорослей и горячего камня. Гостиница была простая, без претензий. Номер маленький, но с балконом. Соседка по столику в столовой оказалась такой же одинокой путешественницей — Тамара из Саратова, шестьдесят лет, учительница математики, весёлая, разговорчивая.
— Первый раз одна? — спросила Тамара.
— Первый. А вы?
— Третий. Поначалу странно. Потом — не надо ни под кого подстраиваться. Хочешь — к морю. Хочешь — в номере сидишь. Никто не тянет на рынок, когда тебе не хочется.
— Да, — сказала Елена. — Вот именно.
Они провели несколько вечеров вместе — гуляли по набережной, пили чай в небольшом кафе. Говорили обо всём и ни о чём. О детях, о работе, о том, как меняется жизнь, когда перестаёшь делать то, что «надо», и начинаешь то, что хочется. Тамара была умная и живая. Когда расставались в аэропорту, обменялись телефонами.
— Звони, — сказала Тамара. — Если поедешь в следующий раз — вместе организуем.
— Позвоню.
Домой Елена вернулась с лёгким загаром и маленьким горшочком кактуса, который купила на рынке. Поставила на подоконник. Кактус прижился сразу.
В июне начала работать снова. Не в школьной библиотеке — там давно нашли другого человека. Она нашла частный детский читальный клуб: раз в неделю, два часа, читать детям книги и обсуждать. Немного, но денег не нужно было много, а это давало структуру дню. И радость. Настоящую — она каждый раз удивлялась тому, как дети слушают, затихая, когда история захватывала.
Лето прошло в небольших событиях. Крем «Берегиня» для рук, который она раньше всё время откладывала на потом. Новые тапочки, которые наконец купила не практичные серые, а смешные — с котами. Вечера с книгой на балконе, пока не темнело. Пирог по воскресеньям — без причины.
Она не думала, что счастлива. Это слово казалось ей слишком большим и праздничным для того, что с ней происходило. Но она была — в порядке. В своём порядке. В том, который она сама выстраивала, без чужих требований.
И вот в конце августа — звонок.
Номер незнакомый. Она почти не взяла трубку.
— Лена.
Голос был Андрея. Но какой-то другой. Тише. Как будто из него вынули что-то поддерживающее.
— Андрей, — сказала она ровно.
— Лена, я... мне нужно тебя увидеть.
— Зачем?
— Поговорить.
— О чём?
Пауза.
— Я... у меня всё сложилось не так. Ксения... — Он замолчал. — В общем, она нашла другого. Я... Лена, я хотел бы встретиться.
Елена подошла к окну. Парк за окном стоял зелёный, августовский, немного уставший от жары. Кто-то выгуливал собаку. Женщина катила коляску.
— Хорошо, — сказала она. — Приходи в субботу. Я выйду к подъезду.
— Почему к подъезду? — он, кажется, удивился. — Ты что, переехала?
— Да. В субботу в три часа.
Она положила трубку. Постояла у окна. Внутри не было ничего особенного. Не было предвкушения, не было страха. Просто суббота в три часа. Она пойдёт, выйдет, поговорит. Это нужно сделать — и закрыть.
В субботу было тепло, но по-осеннему. Елена вышла в три минуты четвёртого — не потому что опаздывала, просто чайник закипел.
Андрей стоял у подъезда. Она увидела его издали и остановилась на секунду. За восемь месяцев он стал другим. Или она просто не видела давно — и теперь видела со стороны. Осунулся. Плечи немного ссутулились. Пуговица на пальто — уже другом, не том, в котором уходил, — была пришита, но криво. Он смотрел на телефон, потом поднял голову и увидел её.
— Лена, — сказал он. И ничего больше — просто её имя.
— Привет, — сказала она.
— Ты... стриглась.
— Ещё в декабре.
Помолчали. Странно было стоять вот так — у чужого подъезда (его чужого, её уже своего), на знакомом кусочке асфальта, в восемь месяцев после всего.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо, — сказала она. — Ты хотел поговорить.
Он кивнул. Потёр рукой лоб — старая привычка, она помнила.
— Лена, я... наделал глупостей. Я понимаю это теперь. Ксения... это было не то, что я думал. Она... — он помолчал. — В общем, месяца четыре назад мы расстались. Я живу у Серёги, в его однушке, на диване. Серёга — хороший, но это... не то. Я хотел... Лена, я хотел спросить.
— Спрашивай.
— Можем ли мы... всё начать сначала.
Он произнёс это без вопросительной интонации — скорее как констатацию, как будто и сам не был уверен, вопрос это или просьба.
Елена смотрела на него. Думала: вот стоит человек, с которым она прожила двадцать девять лет. Человек, которому она складывала рубашки. Которому напоминала про таблетки «Кардион». Который ел её геркулес по средам и пятницам. Который ушёл, не оглянувшись.
— Нет, — сказала она.
Тихо. Без злобы. Просто нет.
— Лена, — его голос стал напряжённее. — Ты же понимаешь, что это... ты что, так и будешь одна? В твоём-то возрасте?
— Буду, если придётся. Мне и так неплохо.
— Лена, кому ты нужна в твои пятьдесят пять... — Он не договорил. Но смысл был произнесён.
Она не почувствовала удара. Ни всплеска обиды, ни привычного желания оправдаться. Только удивление — тихое, как шелест листа. Он и сейчас ждёт, что она объяснит себя. Докажет. Что-то возразит. Как всегда.
Она сделала шаг.
— Себе, — сказала она. — Мне нужна себе.
Он что-то ещё говорил — она слышала голос, но слова уже не складывались в смысл. Она набрала код подъезда. Дверь открылась.
В подъезде было прохладно и тихо. Пахло свежей побелкой — недавно красили. Она поднялась на лифте на четвёртый этаж. Вошла в квартиру.
В прихожей пахло лимоном и чистым полотенцем. Она сняла кроссовки, поставила ровно. Прошла на кухню. Кактус на подоконнике выпустил маленький жёлтый цветок — она заметила это только сейчас, хотя, наверное, он цвёл уже день или два.
За окном, внизу, Андрей ещё стоял у подъезда. Он смотрел на телефон. Потом убрал его в карман. Постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл к остановке.
Елена включила чайник. Достала чашку с рисунком — маленькие синие цветы, она купила её ещё в мае, в магазине «Лада», просто понравилась. Насыпала кофе «Московский аромат». Подождала, пока закипит.
За окном был август. Парк стоял тихий, пыльный, вечерний. Завтра вторник. Бассейн.
Она налила кипяток. Размешала. Взяла чашку обеими руками, потому что руки у неё были сухие и немного мёрзли. Пошла к окну — посмотреть на парк, на деревья, на этот обычный вечер, который был только её.