Баба Шура налила мне чай из пузатого заварочного чайника, пододвинула блюдце с домашним вареньем и кивнула на мой смартфон, лежащий на столе.
— Ты вот всё в экранчик свой стеклянный тычешь, — сказала она скрипучим, но ясным голосом. — А Витя мой так же по оконному стеклу водил. В семьдесят восьмом году. Пальцем водит по стеклу и злится, что оно погоду не показывает.
За окном старого деревянного дома шумел ветер, пригибая к земле тяжелые ветви яблонь. Я приехал в эту глухую вологодскую деревню собирать фольклор, а наткнулся на историю, от которой мурашки бегут по коже.
Баба Шура, в молодости — первая красавица колхоза «Рассвет» и учетчица на ферме, не была сумасшедшей. У нее была ясная память, трезвый ум и глаза человека, который знает тайну, но устал нести ее в одиночку.
— Это в июле семьдесят восьмого было, — начала она, подперев щеку сухой морщинистой рукой. — Мужики наши на покосе у дальнего леса его нашли. Лежал в траве, без сознания. Одет чудно: комбинезон на нем был вроде из ткани, а вроде и из металла мягкого. Ни швов, ни пуговиц. Серебристый такой, тонкий, а ножом не резался — Сашка-тракторист проверял.
Пришлого принесли в деревню. Документов при нем не было. Участковый приехал, стал допрашивать: кто такой, откуда? А тот смотрит на них дикими глазами, за голову хватается и твердит: «Сбой хроно-матрицы. Девятый сектор. Верните меня в капсулу».
Участковый решил, что парень головой поехал, может, из психушки сбежал или контуженный. Записали его Виктором, оставили в деревне — рабочие руки в колхозе всегда нужны. Поселили в пустующем доме бабки Нюры. Шура, как комсомолка и девушка сердобольная, вызвалась носить ему еду.
— Он первые дни вообще ничего не понимал, — вспоминает баба Шура, и на ее лице появляется слабая улыбка. — Принесла я ему суп, хлеб свежий. А он берет краюху, нюхает, и у него слезы градом. «Это, — говорит, — настоящая пшеница? Не синтезированная? Без белковых добавок?». Съел всё до крошки, плачет и ест.
Странностей за Виктором водилось много. Он не умел колоть дрова. Не понимал, как разжечь печь. Зато, когда в правлении сломался единственный на всю округу дисковый телефон, Виктор разобрал его, долго смотрел на детали с каким-то брезгливым удивлением, пробормотал «какой примитив», соединил два проводка — и связь заработала так чисто, как никогда до этого.
Однажды Шура застала его за странным занятием. Виктор сидел за столом, перед ним лежала свежая газета «Труд». Он водил двумя пальцами по черно-белой фотографии Брежнева, пытаясь «растянуть» и увеличить изображение.
— Я спросила его тогда: Вить, ты чего делаешь? А он посмотрел на меня так тоскливо и говорит: «Привычка, Шурочка. Сенсорика работает, а интерфейс мертвый». Какие слова мудреные, я их тогда в тетрадочку записала, чтобы не забыть.
Спустя год Виктор немного освоился. Научился косить траву, хотя руки в кровь стирал. Но по ночам он часто выходил на крыльцо, садился на ступеньки и часами смотрел на звезды.
Именно в одну из таких ночей, когда Шура пришла проведать его, он рассказал ей правду.
— Он был не из психушки. И не шпион, — голос бабки Шуры дрогнул. — Он сказал, что родился в две тысячи сорок пятом. А к нам попал из две тысячи семьдесят восьмого года. Работал он, по-нашему, инженером в какой-то лаборатории времени. Произошла авария. Капсула взорвалась, а его выбросило сюда. В прошлое. Ровно на сто лет назад.
Я недоверчиво хмыкнул, но старушка лишь строго посмотрела на меня.
— Ты слушай, слушай. Он мне такие вещи рассказывал, от которых у меня, советской девчонки, волосы дыбом вставали. Я ему: Витя, у нас же коммунизм будет! А он горько так смеется. Говорит: «Не будет, Шура. Страна ваша распадется через тринадцать лет. Брат на брата пойдет. А потом наступит эпоха Великого Потребления».
Баба Шура начала загибать пальцы.
— Он говорил, что у каждого человека в кармане будет лежать плоская коробочка со стеклом. И в ней будут все книги мира, все фильмы, все знания. «Представляешь, Шура, — говорил он, — мы дали им доступ ко всем знаниям Вселенной, а они смотрят через них на смешных котов и ругаются с незнакомцами».
Он рассказал ей про воду, которую будут продавать в пластиковых бутылках за деньги (над этим вся деревня смеялась, когда Шура проболталась — воду за деньги?!). Рассказал про то, как люди перестанут ходить друг к другу в гости, а будут смотреть друг на друга через экраны.
— Но больше всего он тосковал по небу, — тихо сказала старушка. — Он сидел на крыльце и говорил: «Как же у вас здесь легко дышится. В моем времени звезд не видно. Небо закрыто пеленой от смога и отражающими щитами, потому что климат сошел с ума. У нас летом плюс пятьдесят градусов, океаны поднялись, миллионы беженцев. Еда из водорослей и насекомых. А здесь… здесь рай, Шура. Вы просто не понимаете, что живете в раю».
Виктор так и не привык к нашему времени. Местная вода и бактерии, которые для сельских жителей были нормой, медленно убивали его стерильный иммунитет будущего. Он постоянно болел простудами, чах на глазах. Врачи разводили руками — говорили, слабое сердце.
Он умер зимой 1982 года. Тихо уснул и не проснулся. Похоронили его на местном деревенском кладбище, под простым деревянным крестом с надписью «Виктор».
— Перед смертью он позвал меня, — баба Шура тяжело вздохнула, встала из-за стола и подошла к старому комоду. Открыв нижний ящик, она достала оттуда сверток из пожелтевшей ткани. — Сказал: «Шурочка, я знаю, что ты мне веришь. Сохрани это. В ваше время это просто кусок стекла и металла. Но когда придет срок, он проснется».
Она развернула ткань и положила передо мной предмет.
У меня перехватило дыхание. Это был прямоугольник идеальных пропорций, сделанный из абсолютно прозрачного материала, напоминающего стекло, но невероятно прочного. Края были окаймлены тусклым металлом, не похожим ни на алюминий, ни на сталь. На нем не было ни разъемов, ни кнопок. Он выглядел словно выключенный монолит из фантастического фильма, но лежал он здесь, на столе, среди крошек от печенья и банок с вареньем.
— Вы пробовали его заряжать? — глупо спросил я, понимая абсурдность вопроса.
— Чем? — усмехнулась баба Шура. — К розетке его не приткнешь. Витя сказал, он работает на энергии пространства. Но здесь для него «сети нет».
Я осторожно коснулся гладкой поверхности. Она была холодной, но не ледяной. Вдруг, на долю секунды, где-то в невероятной глубине этого прозрачного бруска мелькнула крошечная, едва заметная голубая искра. И тут же погасла.
— Искрит иногда, — спокойно кивнула старушка. — Особенно в последние года два. Видать, приближается ваше времечко. Сеть свою ловит.
Я уезжал из деревни в полном смятении. На заднем сиденье машины лежал мой дорогой флагманский смартфон, который вдруг показался мне неуклюжим, примитивным куском пластика по сравнению с тем прозрачным артефактом на столе у бабки Шуры.
Слова Виктора не выходили у меня из головы. Мы живем в раю, но упорно строим будущее, в котором не будет видно звезд. До 2078 года осталось чуть больше пятидесяти лет. Интересно, кто-нибудь из нас еще успеет насладиться настоящим яблочным вареньем, прежде чем небо закроют отражающие щиты?
Спасибо за внимание !