УАЗ-«буханка» выгрузил группу у кордона заповедника так, будто всю дорогу вёз не туристов, а мешки с картошкой, которые наконец-то можно оставить у края леса. Дверь хлопнула с металлическим недовольством, водитель махнул рукой, и машина ушла обратно по грунтовке, оставив после себя сизый хвост выхлопа и простую мысль: дальше всё придётся нести на себе.
Восемь человек молча впрягались в рюкзаки. Щёлкали фастексы, шуршала кордура, кто-то подтягивал пояс, кто-то проверял дождевик, а Саня, крякнув под своим восьмидесятилитровым баулом, потянулся к главному украшению маршрута. Не к аптечке, не к навигатору и даже не к запасной паре носков, хотя через пару дней именно носки покажутся ему предметом высокой культуры. Он взял старенькую акустическую гитару в тонком чехле, потому что заранее видел вечерний костёр, благодарные лица и себя, слегка усталого, но прекрасного, где-то между Высоцким и человеком, который знает три с половиной аккорда.
Гид Михалыч посмотрел на гитару без осуждения. Просто посмотрел. У него было такое лицо, будто горы, дождь и чужие ошибки давно ходили к нему на доклад по расписанию. Он медленно сплюнул в пыль, поправил треккинговые палки и пошёл к лесу, не сказав ни слова, потому что в походе лишние вещи обычно объясняют себя сами.
Первые сто метров Саня шёл бодро. На сто сороковом метре, когда грунтовка сменилась тропой, гриф впервые стукнул его по затылку. Не больно, даже почти дружески, но с тем намёком, который обычно бывает у вещей, заранее знающих, кто в этой паре опытнее.
Гитара висела на родном ремне через плечо. Ремень был узкий, синтетический и упрямый, на фоне мягких лямок рюкзака он казался не снаряжением, а наказанием за самоуверенность. Если повесить инструмент за спину, он ложился поверх рюкзака, торчал вверх и собирал все нижние ветки пихтового леса. Если сдвинуть на бок, дека начинала мерно бить по икре, будто кто-то назначил Саню барабаном и забыл спросить его мнение.
Санёк выбрал второй вариант. Каждые двадцать шагов ремень сползал с плеча, левая рука тянулась придержать гриф, пальцы постепенно деревенели, а романтика, ещё утром такая воздушная, стала подозрительно похожа на предмет с весом, формой и плохим характером.
— Зато вечером споём, — сказал он парню впереди, стараясь дышать так, будто всё идёт по плану.
Парень не обернулся. Только поправил панаму, съехавшую на затылок, и пошёл дальше. В походе вообще быстро выясняется, что люди готовы слушать песни у костра, но не обязаны обсуждать их на втором километре подъёма.
К обеду первого дня группа прошла двенадцать километров по тропе, которая на карте выглядела тонкой доброжелательной линией, а под ногами оказалась набором корней, камней и мелких проверок на терпение. На привале у ручья Саня сел на поваленное бревно, не снимая рюкзака. Ключица ныла, левая кисть плохо слушалась, а три с половиной килограмма дерева и струн внезапно перестали быть музыкальным инструментом и перешли в категорию “зачем я это сделал”.
Вечером костёр был, гречка была, тушёнка была, даже чай с дымком был. Песен не было. После ужина группа разошлась по палаткам с той скоростью, с какой люди обычно расходятся не от культуры, а к спальнику.
Александр сидел в палатке, натянув флисовую шапку почти до бровей, и дул на пальцы. Гитара занимала треть двухместного пространства и упиралась грифом в лицо соседу, который пытался устроиться так, будто делит палатку не с человеком и инструментом, а с человеком и небольшим шкафом. Сосед терпел молча, но по его дыханию было понятно: искусство уже начало мешать быту.
Утром второго дня пошёл дождь. Сначала он был почти вежливым — мелкая водяная пыль оседала на ветках и плечах, будто лес просто решил проверить, все ли надели мембрану. К полудню дождь перестал притворяться и занялся делом. Тропа размякла, глина полезла на ботинки, корни стали скользкими, а каждый шаг требовал от человека не столько силы, сколько дипломатии с собственной равновесием.
Балансировать с рюкзаком на мокром уклоне — занятие само по себе не скучное. Балансировать, когда в одной руке палка, а вторая всё время занята гитарой, — уже почти цирковая программа, только без аплодисментов и с бесплатной грязью.
Чехол начал промокать. Саня остановился под пихтой, скинул рюкзак и достал из клапана большой жёлтый пакет с выцветшей красной надписью супермаркета. Он намотал пакет на нижнюю часть гитары, завязал у грифа и некоторое время смотрел на результат. Инструмент теперь напоминал огромный леденец, который купили ребёнку, но по дороге в горы он успел передумать быть сладким.
— Двинули, — сказал Михалыч, проходя мимо.
Из-под капюшона у него торчал только нос. По этому носу было видно, что он уже видел и гитары, и пакеты, и людей, которые в первый день верили в себя чуть больше, чем стоило.
Подъём стал круче. На одном из поворотов Санёк наступил на мокрый корень, нога поехала, гитара в жёлтом пакете качнулась в сторону и потянула его за собой. Он не упал по-настоящему, а просто съехал боком в глину, стараясь сохранить лицо человека, у которого за спиной двадцать два килограмма, а на плече — культурная программа.
Фанерный корпус внутри чехла недовольно бухнул. Группа оглянулась. Саня поднял руку, показывая, что всё нормально, хотя в этот момент нормально было только у Михалыча: он стоял выше по тропе и терпеливо ждал, пока романтика догонит расписание.
Следующие часы слились в один мокрый ритм. Вдох — шаг. Выдох — шаг. Поправить ремень. Снять ветку с пакета. Снова шаг. Одежда липла к телу, от хвои пахло сыростью, от рюкзака — тёплой кордурой, а от самого Сани — человеком, который утром ещё думал, что гитара в походе добавит душевности.
Ночью в палатке было сыро. Капли стучали по тенту, сосед ворочался в спальнике, гитара лежала сбоку и занимала своё привычное место между людьми и нормальным сном. В темноте вдруг раздалось короткое “дзынь”. От влажности лопнула струна.
Звук был негромкий, но в палаточной тишине прозвучал так выразительно, что тема вечерних песен стала ещё менее убедительной. Сосед заворчал что-то про дрова, перевернулся на другой бок и снова засопел. Александр лежал с открытыми глазами и впервые честно подумал, что музыка прекрасна, когда её несёт кто-нибудь другой.
Третий день начался с длинного подъёма. Четыре километра набора высоты по камням, корням и тропе, которая всё время делала вид, что ещё чуть-чуть — и станет легче. Пульс стучал в висках, дыхание сипело, ноги наливались тяжестью, но главной темой оставалась гитара. Жёлтый пакет шуршал, цеплялся за кусты, ремень тёр ключицу, а левая рука уже не помогала идти — она только придерживала гриф.
На середине склона, среди плотных зарослей казацкого можжевельника, Саня остановился. Группа медленно уходила вверх, спины одна за другой скрывались за поворотом. Тропа была мокрая, воздух холодный, кусты вокруг стояли низкие, колючие и одинаковые, как будто специально выращенные для чужих сомнительных решений.
Он снял гитару с плеча и положил на землю. Несколько секунд просто смотрел на неё. В голове не было ни красивой мысли, ни оправдания, ни даже фразы для будущего рассказа. Был только человек, рюкзак, натёртая ключица и предмет, который ещё вчера должен был сделать вечер душевным, а сегодня делал утро длиннее.
Санёк раздвинул колючие ветки можжевельника и аккуратно убрал гитару в середину куста — не насовсем, а до обратной дороги. Он запомнил ориентиры: поворот тропы, большой камень рядом и сухую ветку у края. Жёлтый пакет слишком ярко выделялся на тёмной хвое, поэтому Саня прикрыл его ветками и поправил чехол. Потом выпрямился, подтянул лямки рюкзака и сделал шаг вверх.
И тут тело неожиданно вспомнило, что у него есть центр тяжести. Левая рука свободно легла на рукоять второй палки, плечо перестало ждать удара ремня, шаг стал ровнее. Без этих трёх с половиной килограммов Саня пошёл так легко, будто не избавился от гитары, а получил обратно собственную походку.
Облегчение оказалось удивительно приятным. Александр даже не стал спорить с совестью: та в этот момент тоже шла налегке и дышала полной грудью.
Четвёртый день был радиальным выходом на перевал. Основные вещи оставили в лагере, и группа пошла вверх почти пустая, с водой, перекусом и тем особенным выражением лиц, которое бывает у туристов без больших рюкзаков. Саня двигался по камням легко, шутил с соседями, останавливался посмотреть вниз и впервые за весь маршрут чувствовал не борьбу с вещами, а саму дорогу.
На перевале ветер шёл по скалам широкими холодными полосами. Внизу серели хребты, облака цеплялись за вершины, и где-то далеко в распадках лежал лес, из которого они пришли. Александр стоял, упираясь палками в камни, и понимал, что ради этого всё и затевалось: не ради красивой фотографии с инструментом, не ради песен у костра, а ради минуты, когда руки свободны, дыхание ровное, а вокруг нет ничего лишнего.
Расплата пришла на пятый день, когда группа пошла обратно.
Спуск бил по коленям, пальцы ног упирались в ботинки, рюкзак снова напоминал о земном, но Саню занимало другое. Чем ниже они спускались, тем внимательнее он всматривался в кусты. Можжевельник вокруг тянулся по склону плотным зелёным ковром, и каждый куст был похож на тот самый. Или почти на тот. Или совсем не на тот, но кто теперь разберёт, если вчера ты прятал гитару в состоянии человека, который больше думает о ключице, чем о навигации.
Он сбавил шаг. Смотрел то к обочине, то назад, то на камни у тропы. Был ли поворот до большого валуна или после? Рядом лежала сухая ветка или их там было сто? Почему, когда прячешь вещь, кажется, что место запомнится на всю жизнь, а через два дня вся гора выглядит как склад одинаковых кустов?
— Что ищем? — спросил сзади Михалыч.
— Да так… вещь одну оставил до обратной дороги, — попытался отшутиться Александр.
Михалыч посмотрел на склон, потом на него.
— В горах лучше запоминать не настроение, а ориентиры, — сказал он и пошёл дальше своим ровным шагом.
Прошло двадцать минут. Потом ещё десять. Санёк начал ходить от одного края тропы к другому, заглядывал под зелёные лапы, цеплял рукавом хвою, приседал, вставал, снова шёл. Под кустами были камни, мох, сухие листья и полное равнодушие природы к музыкальному образованию туристов.
Он уже почти смирился. В голове даже появилась картина: где-то среди можжевельника лежит гитара в жёлтом пакете, и местные звери по ночам собираются вокруг неё, пытаясь взять баррэ на пяти струнах. Картина была настолько нелепая, что Саня невольно фыркнул, но радости от этого не прибавилось.
И тут, метрах в десяти от тропы, в тени большого куста мелькнуло жёлтое пятно. Не хвоя, не лист, не камень. Пакет. Та самая выцветшая красная буква супермаркета, которая в городе означала скидки на крупу, а в горах — знак, что обратная дорога началась по-настоящему.
Саня продрался к кусту, раздвинул ветки и вытащил гитару на свет. Чехол отсырел, пакет покрылся каплями, от дерева тянуло влажной лесной прохладой. Инструмент выглядел так, будто провёл два дня в санатории для вещей, которые хозяин временно разлюбил.
Он закинул ремень на плечо. Синтетическая стропа тут же легла на старое натёртое место с точностью опытного специалиста. Левая рука привычно согнулась, придерживая гриф. Рюкзак потянул назад, гитара качнулась сбоку и мягко ударила по ноге.
Александр вздохнул и пошёл вниз.
До кордона оставалось около десяти километров. Гитара методично отбивала ритм по икре, жёлтый пакет шуршал на ветру, а Саня уже не злился. Он просто понял одну важную походную вещь: туристическая романтика существует, но у неё всегда надо спрашивать вес перед стартом.
А вы брали в поездку вещь, которая дома казалась гениальной, а в дороге превратилась в наказание? Напишите в комментариях. Если любите такие походные истории без глянца и героизма на ровном месте — ставьте лайк и подписывайтесь.