Давным-давно жили-были в одном месте старик да старуха. Старик был добрейшей души. Давно уже приручил он к себе воробья и, не имея детей, привязался к нему всей душой, любя его, как собственного ребенка.
Однажды старик, взяв свой серп и плетушку, отправился в горы нарезать хвороста для топлива, а в его отсутствие старуха занялась мытьем одежды у колодца. Задумав подкрахмалить одежду, она пошла в кухню за крахмалом, который нарочно заготовила для этого [50]. Глядь, а крахмала как не бывало, от него остался один только пустой горшок.
«Что за притча? – подумала она. – Куда бы это он мог деваться, кто мог взять его? Столько возилась я над этим крахмалом. Поди ж ты!» Старуха не знала просто, что и делать, и только с недоумением оглядывалась по сторонам.
Вдруг из клетки, которая стояла тут же, раздался голос воробья:
– Что ты ищешь, бабушка?
– Да вот крахмал, только перед этим был он здесь, ума не приложу, куда это мог он деваться.
– Крахмал?
– Да, крахмал.
– Это я его съел.
– Ты съел? Мой крахмал?
– Да, бабушка! Я совсем не знал, что он так тебе нужен. Он был в том самом горшке, в котором дается всегда мне корм; я подумал, что, значит, можно его съесть, ну и прикончил его весь. Прости меня, бабушка. Право, мне так совестно, так стыдно, что это случилось. – Честный воробей откровенно сознался в своем промахе и, почтительно склонившись головой до дна клетки, начал просить прощения.
Старуха была нрава строптивого. Она не только не любила воробья, но, напротив, давно уже считала его обузой в доме. Услышав теперь его признание, она так рассердилась, что глаза у нее готовы были выскочить на лоб.
– Ах ты, негодная тваринка этакая! Я так трудилась над этим крахмалом, а ты сожрал его весь, до последка. Ну ладно, проучу же я тебя.
Тут схватила она ножницы и вытащила из клетки воробья, который с плачем все еще продолжал просить прощения.
– Так ты ел клей вот этим самым языком! – закричала она и без всякого сожаления отхватила ему напрочь язык у самого корня. – Вот так, теперь хоть на душе полегчало, – продолжала она. – Убирайся, куда знаешь, с глаз моих, поганый!
Старуха выгнала воробья вон из дому.
Старику и во сне не снилось, что творится дома. Нарезав в горах побольше хвороста, сделав все, что ему надо было, он размечтался о том, как он вернется домой к своему любимцу воробью, составлявшему всю его утеху.
Наступил вечер, и старик торопливо зашагал домой. Пришел. Глядь-поглядь, клетка пуста, любимца воробушки и след простыл. Старик удивился.
– Куда девался воробей? – спросил он у старухи.
– Не знаю, право, не знаю, – отвечала старуха с самым невинным видом.
– Да ведь его нет в клетке.
– Разве? Ну, значит, удрал куда-нибудь. – Она была невозмутима.
Старик заволновался:
– Что ты мелешь? Как это мог удрать сам по себе воробей, который так привык здесь? Ну, конечно, ты, значит, вытурила его, пока меня не было дома. Нечего запираться, признавайся.
Припертой к стене старухе оставалось только сознаться во всем:
– Да, правда. Тут без тебя он сожрал мой крахмал, который был мне так нужен. В наказание я отрезала ему язык и выгнала из дому.
Старик пришел в ужас:
– Эх ты! Зачем так жестоко? Ну пусть съел он там твой крахмал. Чего же ты хочешь от неразумной твари, ведь не с умыслом же сделал он это. Конечно, надо было простить его. А ты что сделала? Отрезать язык и выгнать из дому! Какая жестокость! Будь я дома, конечно, ничего подобного не случилось бы. А вот меня не было, так ты и постаралась тут без меня изувечить его, вытурить. Что ж, теперь мне остается только плакать по нем. – Старик залился слезами и громко начал причитать, словно оплакивая собственное свое детище.
Воробей не выходил у него из головы. На следующий день он бросил свою работу по дому и, как ни удерживала его старуха, пошел искать, где укрылся воробей.
– Где ты, воробушек с обрезанным языком? Цып… цып… цып! – выкрикивал он и шел все дальше и дальше.
Много лет уже пользовавшийся любовью и заботами старика воробей сразу же узнал голос своего старого хозяина. Выпорхнув из своего жилища, он вышел на дорогу навстречу старику.
– Добро пожаловать, дедушка! Как хорошо ты сделал, что надумал проведать меня.
Старик обрадовался:
– Так вот ты где? Ты не можешь и представить себе, как я по тебе тоскую. Вот и пришел к тебе.
– Благодарю, дедушка, благодарю. Что же мы стоим, однако, здесь на дороге?! Неприглядна моя хижина, но милости прошу, не побрезгуй.
Взяв любезно старика за руку, воробей повел его в свое жилище.
Его обиталище, как воробьиное, находилось, конечно, в роще. Бамбуковые столбы, бамбуковая кровля… но все же оно было очень красиво, это воробьиное жилище. Подойдя к дому, воробей выступил вперед.
– Милости прошу, сюда, пожалуйста! – сказал он, приглашая старика в парадные комнаты. – Ну-с, – начал он затем разговор, – благодарю тебя, что пожаловал ко мне. Я очень виноват перед бабушкой, что съел ее крахмал, не спросив у нее позволения; думал, что ты сильно рассердишься. Но ты не только не упрекаешь меня, но и пришел проведать. Я просто не знаю, как и благодарить тебя, плакать готов от радости, так ты обрадовал меня этим.
– Что ты, что ты! – замахал руками старик. – Другой, может, и стал бы попрекать тебя, но я ведь люблю тебя больше, чем свое собственное чадо. Не ты скверно поступил, а моя старуха, отрезавшая тебе язык и выгнавшая тебя из дому за такой пустяк. Съел крахмал… важность, подумаешь, какая! И поругал же я ее вчера. Но ты не поверишь, как я рад, что вижу тебя в добром здравии. – Старик действительно радовался от души.
Воробей со своей стороны был радешенек, что его старый благодетель пришел навестить его, и всячески старался угодить ему. Сделав распоряжение своим домочадцам-воробьям насчет угощения, он из сил выбивался, чтобы получше попотчевать старика чем только был богат, а после закуски угостил его воробьиными танцами, на которые воробьи такие мастера. Старик был в восхищении.
– Сколько ни живу я на белом свете, – говорил он, – а отродясь не видывал еще такой занятной штуки. – Он чувствовал себя просто как в раю.
Тем временем стало вечереть. Старик засуетился.
– Ну спасибо тебе. Я прямо-таки помолодел сегодня. Однако смеркается, пора мне и домой, – сказал он.
Воробей начал удерживать:
– Что ты, дедушка! Пусть себе смеркается. Разве ты не можешь остаться ночевать здесь? Правда, убога моя хижина, но если не брезгуешь, то оставайся, пожалуйста, живи сколько хочешь. Мне даже совестно и говорить о такой ничтожной безделице по сравнению с теми милостями, какими осыпал ты меня так долго. Останься, пожалуйста. Прошу тебя.
– Ты очень любезен. Я тронут до глубины души, но не годится оставлять дом без хозяина, мне надо непременно вернуться домой сегодня. Я потом буду навещать тебя, не раз еще побываю, и ты опять угостишь меня такими забавными штуками, как сегодня.
– Итак, ты непременно хочешь уйти сегодня. Жаль, очень жаль отпускать тебя. Но уж если так, то погоди минутку.
Воробей принес из кладовой две корзины в виде сундуков, сплетенных из индейского тростника.
– Мне очень совестно, дедушка, что я не мог принять и угостить тебя как следует, но я не могу допустить, чтобы ты ушел от меня с пустыми руками, без подарка. Вот две корзины: одна легкая, другая тяжелая. Возьми, пожалуйста, которая тебе нравится. Прими этот подарок от меня.
– Что ты! Угостил ты меня честь честью да еще подарок. Это уже чересчур! Но если это доставит тебе удовольствие, то с твоего позволения возьму.
– Так ты берешь вот эту, тяжелую?
– Куда там тяжелую! Годочки-то мои, слава тебе, где же донести мне тяжелую, тут хоть бы с легкой управиться – и то ладно.
– Ну бери легкую.
Воробей взвалил старику на спину легкую корзину и пошел провожать его до самых ворот.
– Счастливо оставаться. Спасибо за угощение. Я зайду еще как-нибудь. Прощай.
– Непременно. Непременно. Буду ждать. Счастливого пути. Будь здоров.
Обоим жаль было расставаться. Старик все оглядывался назад на воробья, который долго-долго еще провожал его глазами.
Оставшаяся одна-одинешенька дома, старуха начала уже сердито ворчать, что старика нет так долго:
– Ведь вот поди ж ты. Не говорила ли я? Ну с чего, спрашивается, занадобилось ему идти отыскивать, где шатается этот шалопай воробьишко. Э-эх, дубовая голова старик мой!
Поругиваясь про себя, старуха вышла за ворота выглядывать старика. Вдруг впереди, легок на помине, показался он с корзиной за плечами.
– Что это ты, старик, шатался так допоздна? – ворчливо сказала она.
Старик начал отирать пот с лица:
– Ну, ну, не ворчи. Я довольнешенек сегодня. Как же! Побывал у воробья. А это видишь? Еще и подарочек получил. – Старик скинул с себя корзину. – Там было две, – продолжал он, – одна тяжелая, другая легкая. Мне предлагали любую из них, но где же мне донести тяжелую? Вот я и выбрал себе легонькую. Надо открыть ее поскорее да посмотреть, что там такое, а уж что-нибудь да есть.
– Вот как! – начала вдруг ласково улыбаться старуха. – Ну это ты хорошо сделал. А ну посмотрим, что за подарок такой.
Не предложив уставшему от дальнего пути старику хоть бы чашечку какого ни на есть чая, старуха стремительно кинулась к корзине и быстро распахнула ее.
– Есть, есть! – закричала она, заглянув внутрь.
Чего только не было в этой корзине! Было там и золото, было и серебро, были драгоценные камни, красивые одежды, разные прекрасные и драгоценные вещи. Всего-всего было в изобилии там. При виде этого старик от удовольствия начал приплясывать, словно перед ним опять начались воробьиные танцы, которые он только что смотрел, но старуха что-то призадумалась и сердито надулась.
– Совсем ни на что не годишься ты, – сказала она, – в этой корзине и то есть такие прелести, почему не взял ты той, тяжелой? Простофиля ты, больше ничего.
– Что за чепуху ты городишь! – отвечал старик. – И тут этого больше, чем надо нам. Нечего жадничать.
– Дурак ты, да и только. Ты, значит, посмотрел только, что там есть тяжелая, а взять – взял легонькую. Дурак, как есть дурак. Ладно же. Я сама пойду за тяжелой корзиной.
Сколько старик ни удерживал ее, говоря, что она пройдется только попусту, что ничего хорошего из этого не выйдет, старуха и слышать не захотела. Недолго думая, подоткнула она повыше подол платья и, постукивая тростью старика, живым шагом пошла к воробьиному жилищу, покрикивая, как и старик:
– Где живет воробей с обрезанным языком? Цып… цып… цып!
А воробей, проводив старика, запер ворота и, собрав затем всех домочадцев, стал держать им такую речь:
– Славный человек этот старик, что был только что. Я уж, право, не знаю, как и принять, как и угостить, когда он еще придет. Зато и злюка его старуха, она не пожалела меня, обрезала язык и выгнала из дому за то только, что я съел ее крахмал.
– Чхи, чхи! – раздалось в это время снаружи, и кто-то постучал в дверь, спрашивая: – Эй! Не тут ли живет воробей с обрезанным языком?
«Кто бы это мог быть?» – подумал воробей, открывая дверь.
Ба! Легка на помине – не кто иная, как сама старуха, резательница языков. Как ни зол был на нее воробей за свой обрезанный язык, но вспомнил, что много лет он пользовался расположением и любовью, и, почтительно приветствуя, стал приглашать ее войти в дом.
Старуха отказалась:
– Не беспокойся, пожалуйста. Я спешу и сейчас же распрощаюсь с тобой.
– Уж если ты изволила пожаловать ко мне, так не откажи посидеть здесь у нас. Отдохни.
– Некогда мне сидеть. Угощение, воробьиные танцы… это мы пропустим, а вот давай-ка сюда поскорее прощальный подарок, – приступила она прямо к подарку, без всяких околичностей.
«Экая жадная баба!» – удивился воробей, но, конечно, не высказал этого.
– Коли так, так пусть так, – отвечал он, – я дам тебе подарок. Только, видишь ли, легкую корзину уже унес старик, осталась только одна тяжелая. Мне жаль…
– Ничего. Я ведь не чета старику. Годы мои не старые, сила есть. Это даже приятно, что она тяжелая. Давай ее сюда скорее.
– Подожди одну только минуточку.
Воробей с трудом притащил из задних комнат тяжелую корзину.
Старухе только того и надо было.
– Прощай, воробей! – И, даже не кивнув ему, кряхтя, взвалила она на спину претяжелую корзину и пошла из дома.
А тяжеленька была корзина. Она была вдвое тяжелее того громадного, тяжелого камня, который дома у себя клала она как гнет, когда мариновала редьку. Старуха только пыхтела, пот лил с нее в три ручья и крупными каплями падал со лба.
– Гм! – бормотала про себя старуха. – Уж коли в ней такая тяжесть, так и добра же должно быть там.
Она заранее предвкушала удовольствие и тужилась изо всех сил, кряхтя под тяжелой ношей. Но наконец ей стало невтерпеж. А с другой стороны, ей и хотелось поскорее посмотреть, что там такое, в этой корзине. И вот она решила заглянуть в нее тут же, на дороге, не дожидаясь, пока еще дойдет до дома. Спустив скорехонько с плеч корзину подле дороги, она отерла струившийся пот и, отбросив крышку, заглянула внутрь.
О ужас! Вместо ожидаемых сокровищ в корзине оказались страшные гномы и гады: трехглазый гном [51], огромные жабы, ехидны, кикиморы, ядовитые насекомые. Сплетаясь одно с другим, кишмя кишело все это в корзине. Страшно вскрикнув, в ужасе откинулась старуха назад. Услышав ее голос, гады тихо, медленно начали поднимать свои головы. Шипя, вытянула ехидна свою шею и обвилась вокруг старухи; жабы высунули языки и, чавкая, начали лизать ей лицо.
Поднялась ужасная возня. Ни жива ни мертва, крича о помощи, опрометью бросилась старуха бежать, не чувствуя под собою ног, и прибежала домой совсем почти без памяти.
Когда старуха рассказала обо всем старику, он ничуть не удивился.
– Ведь я же предупреждал тебя, – сказал он. – Всегда так бывает, когда жадничают. – И он принялся читать ей наставления.
Открылись тут глаза у старухи, нрав ее переменился, и стала она такой же доброй, такой же хорошей, как и старик.
Примечания
48 Сюро – род пальмы (Trachycarpus excelsus).
49 Дэва – древняя провинция северо-восточнее Хондо; в 1868 году она была разделена на Удзэн и Уго.
50 …пошла в кухню за крахмалом… – после стирки у японцев принято прополаскивать одежду в слегка подкрахмаленной воде, чтобы она меньше мялась в носке.
51 Трехглазый гном – этот гном называется Мицумэ-кодзо, что значит «трехглазый мальчик», так как он является обычно в виде мальчика с тремя глазами.
