Баба Тоня слегла в конце октября. Ей стало плохо на кухне, она мыла банку из-под огурцов, банка упала, баба Тоня тоже. Сосед сверху услышал, вызвал врача. Левая рука с тех пор слушалась ее плохо, по квартире баба Тоня ходила с палкой, короткими шажками.
Днем с бабой Тоней сидела соседка с ее этажа, тетя Лида, маленькая, с громким голосом, бывшая почтальонша. Я платила ей и была рада, что вообще нашелся такой человек.
Вечером приезжала я.
Никите я ничего толком не рассказывала. Говорила, что езжу к бабушке, и он кивал. Он вообще обычно ничего лишнего спрашивает. Мне так было удобнее: меньше объяснять, меньше потом жалеть.
Встречались мы с весны, и за эти полгода про мою семью он знал только, что родителей у меня нет, а вырастила меня мамина тетя.
В тот вторник я приехала домой в начале десятого. Никита сидел на кухне, я еще весной дала ему запасной ключ и теперь жалела. Не то чтобы всерьез, а так, смутно, по-хозяйски. Как жалеют, что не закрыли окно на балконе, и пошел дождь.
Он сидел в своем старом свитере, который я сколько раз хотела выбросить, и ждал.
– Ты снова у нее была, – молвил он.
Никита всегда говорил тихо, приходилось подаваться вперед.
– Я сижу тут уже пару часов точно.
– Я же написала.
– Написала. «Буду поздно». Оля, у нас с тобой на этой неделе не было ни одного нормально вечера. Я тебя не вижу.
Я немного помолчала.
– Бабушке сейчас плохо, – выговорила я наконец. – Я же объясняла, днем тетя Лида с ней сидит, а вечером я, больше некому.
– У нее дети есть?
– Был сын. Давно уже нет.
– В каком смысле «нет»?
Я пожала плечами. В каком смысле, в каком смысле. В том самом смысле. Он ушел, и давным-давно его «нет». Никита это знал, я говорила уже, но он всегда переспрашивал так, будто хотел, чтобы я повторила.
– Ну вот видишь, – молвил он. – Живет сама, слегла, и что? Это теперь твоя забота?
Я разогрела ужин и подала ему.
– Никит, – начала я. – Ты чего хочешь, чтобы я не ездила к ней?
– Я хочу, чтобы ты ездила реже. Раз в неделю.
– Я езжу и буду ездить, – отрезала я. – Это не обсуждается. Если тебе это не нравится, давай мы с тобой подумаем, зачем вообще мы с тобой вместе. Потому что у меня последнюю неделю сложилось ощущение, что ты меня любишь до тех пор, пока я удобная.
Никита удивленно посмотрел на меня. Я впервые, кажется, выпалила ему что-то вот так, прямо. Обычно я сглаживала, улыбалась, кивала.
– Оль, – пробормотал он. – Ну ты чего?
– Ничего. Я тебе не для скандала это говорю. Я тебе говорю правду.
Он доел молча, встал, надел куртку. Я стояла у окна и смотрела, как в темноте горит рекламная вывеска.
Перед уходом он проворчал:
– Ну хоть она неродная тебе... А то ты вообще бы с ума сошла.
Я обернулась. Он уже закрывал дверь, тихо, аккуратно, как он все делал. Фраза осталась висеть в коридоре.
«Хоть неродная». Что значит «хоть»?
Никита позвонил через пару дней, как будто ничего не было. Звал куда-то. Я была у бабушки, о чем его и оповестила. Он помолчал и буркнул:
– Ну ладно.
***
В четверг баба Тоня попросила достать альбом.
– Он на антресолях, – проговорила она. – Коричневый такой. Достань, пожалуйста. Хочу посмотреть.
Я достала альбом, принесла и положила ей на колени. Она стала листать. Медленно, рукой, которая еще слушалась. И вот когда она перевернула страницу, потом другую, я увидела среди каких-то бабушкиных двоюродных сестер, среди снимков с застолий себя.
Тонкие косички. Платье в красный горох. Я на руках у женщины, которую я тогда еще звала мамой. Следом еще фото, я в школьной форме.
Эти фотки я, конечно, видела и раньше, но то, что баба Тоня вклеила их в альбом, стало для меня сюрпризом.
– Ты и меня сюда вклеила, – удивилась я.
– Ну да, – баба Тоня посмотрела на меня с улыбкой. – А куда мне тебя еще клеить? Ты же внучатая племяшка моя!
Я села на пол рядом с креслом. Бабушка искоса взглянула на меня.
– А что, плохо разве? Ну, что вклеила?
– Да нет, хорошо, – улыбнулась я. – Очень даже хорошо.
Она положила руку мне на голову. Ладонь у нее была легкая, сухая, как старый лист.
***
В тот же вечер ко мне пришел Никита и принес пиццу. Я разогрела чайник. Он пошел в ванную комнату, а телефон его остался на кухне, лежал экраном вверх. Зажегся, дзынкнул. Я не собиралась ничего читать, я вообще в чужие телефоны не лезу. Но уведомление выскочило само, большое, на половину экрана, и я все-таки прочитала.
«Сына, ну сколько можно? Неродная же ей эта бабулька, а она нянчится. Девочка-то с комплексом явно, жалко ее, конечно, но тебе оно надо – жить с ней».
Я смотрела на эту строчку. Перечитала. Мать Никиты, Валерия Сергеевна, я с ней виделась всего пару раз на ее день рождения и еще раз просто так. Она улыбалась мне, называла Олечкой…
И вот, на тебе.
Никита вышел из ванной комнаты, был, как обычно, тихий, спокойный, свежий. Я не стала ему ничего говорить. Ни в этот вечер, ни на следующий день.
Он ушел за полночь. Я проводила его, закрыла дверь. Потом, повинуясь порыву, взяла и сняла с холодильника его фотку: мы на майских, он щурится на солнце. Не выбросила, а положила в ящик стола.
Не знаю даже зачем.
***
На следующее утро я приехала к бабе Тоне. Она задремала в кресле после обеда, ела мало, уставала быстро. Я сидела рядом с книжкой и пыталась читать. Бабушка во сне что-то бормотала.
А потом она вдруг проговорила, не открывая глаз:
– Олька, а я ведь все боялась… Что ты вырастешь, вспомнишь, что я тебе никто, и уйдешь.
«Что я тебе никто»… Баба Тоня, значит, все эти годы жила с этим, с ощущением, что однажды я уйду. И Валерия Сергеевна, которая меня толком не знала, которая звала меня «Олечкой», тоже была уверена: неродная – это не настоящее.
Только бабушка боялась меня потерять. А Никитина мама считала, что если я и потеряюсь, то мир не рухнет.
***
Вечером позвонил Никита и пригласил в субботу к его матери. Я обещала приехать. Положив трубку, я пошла в гостиную и вдруг споткнулась о его тапочки.
Взяла их и положила в большой пакет. Туда же положила его зарядку, какие-то его книжки, шампунь, бритву. Пакет отнесла вниз консьержу.
– Владимир Палыч, – попросила я, – придет Никита, отдайте это ему, пожалуйста. И ключ заберите. Ко мне не пускайте.
– Хорошо, Оль, – отозвался он.
***
Жили Никита с матерью в старой кирпичной хрущевке. Валерия Сергеевна открыла мне сама, в блузке с бантом, губы подкрашены, короткое каре уложено волосок к волоску.
– Олечка, – она улыбнулась так, как улыбаются коллегам на работе. – Проходи, дорогая.
В этом доме я всегда была тихой. Приходила, кивала, ела, уходила. Валерия Сергеевна говорила, я слушала, а Никита улыбался в пустоту. Мы с ним возвращались потом ко мне, и он говорил: «Мама тебя любит». Я снова кивала.
Из ванной комнаты вышел Никита. Увидел меня, подошел, сел рядом.
– Ну что, – начала Валерия Сергеевна, – поешьте сначала, потом поговорим.
Поели. В процессе Валерия рассказывала, как на ее заводе под Новый год будут премировать сотрудников, а она, кадровичка, составляет списки.
– Нервная работа, Олечка, но нужная, – вздохнула она.
Затем она пристально посмотрела на меня, снова вздохнула, и я подумала: ну вот, началось.
– Олечка, – молвила Валерия Сергеевна, – мы почти уже одна семья. Я же вижу, что у вас с Никиткой что-то не так. Давай поговорим как взрослые люди.
Я кивнула.
– Я понимаю, – продолжила она, – что у тебя знакомая болеет. И очень тебе сочувствую. Но, Олечка, согласись, неделю не видеть родного человека ради чужого – это же перебор. Родные, они важнее всех. Иначе зачем вообще строить семью.
– Мама, – произнес Никита, – она же и сама это понимает. Оль, ну признай.
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что чужой мне именно он.
– Вот смотри, – Валерия Сергеевна встала. – Я тебе сейчас покажу, Олечка, как у нас заведено. Чтобы ты поняла.
Она сходила в гостиную и принесла оттуда альбом. Большой, в бордовой обложке, с золотым тиснением. Положила передо мной, открыла.
– Вот это я молодая, вот это Никиткин отец. Вот Никитка маленький, это мы у бабы Риты на даче. Вот крестная его Танечка, мы с ней с детского сада дружим. Вот линейка, Никитка с гладиолусами. Вот мы на море с моей двоюродной сестрой. Видишь, Оль? Вот семья. Все друг друга знают, все на связи, все свои. Без этого же нельзя.
Я смотрела на фотки. Баба Рита, Танечка, двоюродные сестры… Никита сидел рядом и смотрел в альбом с теплой улыбкой.
От меня ждали реакции. И я дала ее. Я достала из сумочки несколько фотографии из бабушкиного альбома, которые она разрешила мне взять, и положила их поверх семейного альбома.
Те, на которых я еще у матери на руках, я в форме, я с бабой Тоней.
– А это моя семья, – объяснила я, – мать я не помню, она сбежала куда-то за границу, отец тоже рванул на север. Я выросла у Антонины Ильиничны, у маминой тети. Она моя двоюродная бабушка. Она мне не никто. Не знакомая, как вы изволили выразиться. Она самый мой родной человек.
Валерия Сергеевна приоткрыла рот.
– Она меня оставила у себя, – продолжила я. – Вырастила. Выучила. Никогда не упрекнула, что я ей не дочь. А вы тут, Валерия Сергеевна, объясняете мне, кто мне родной.
Я повернулась к Никите.
– Никита. Твоя мама сейчас сказала мне, что ради тебя я должна видеть бабу Тоню реже. Твоя мама считает ее «чужой». И ты с ней согласен.
Никита моргнул.
– Я тебе еще скажу. Моя мать от меня сбежала. Мой отец от меня сбежал. А эту женщину, – я ткнула пальцем в фотку, – я не променяю. Ни на тебя, ни на твою маму, ни на кого на свете.
Я пошла в прихожую.
– Твои вещи у моего консьержа, – бросила я через плечо. – Владимир Палыч отдаст. А ключ от моей квартиры верни мне сейчас.
Никита бросился ко мне, заговорил что-то, но я, поняв, что ключа не дождусь, ушла. Ключ он потом вернул консьержу, когда забирал вещи.
***
Бабушку я перевезла к себе. Никита какое-то время пытался наладить отношения, даже, по его словам, был готов «принять бабу Тоню». Я попросила его не делать мне одолжений и заблокировала его номер.
От том, что порвала с Никитой, я не жалею. Разве что… резковато немного вышло, правда?