Бессознательное не лжёт, но никогда не отчитывается перед нами за свои действия. И его выходки отнюдь не всегда приятный сюрприз: шторм из чувств, словно по капризу непредсказуемого Посейдона, может подняться прямо посреди повседневности — в геометрии стекла и бетона, где от человека ожидаются бюрократические e-mail’ы, твёрдые решения и внешняя собранность, но никак не эмоциональное затопление. Времени на внутреннюю жизнь современный мир почти не оставляет, поэтому за неё нужно бороться самостоятельно.
Недавно я побывала в эпицентре личной бури, и память de profundis вынесла мне на берег “Русалочку” — драматичный и очень глубокий шедевр Андерсена, который, к сожалению, в массовом сознании отпечатался преимущественно как счастливая диснеевская сказка.
В кризисы переосмысление мифов помогает нам "всплыть на поверхность": проторенные предками смыслы сказок, легенд, вынесенные из них мораль и анализ пути героя освещают нам путь. Я понимала, почему прикосновение к этой сказке будет для меня болезненным: там тоже мужчина выбирает другую, а самое печальное — Русалочку изначально не воспринимают как потенциальный объект любви. Обидно не проиграть битву, а не быть допущенным к соревнованиям.
Тем не менее, главным конфликтом в сказке я вижу совсем не любовный треугольник.
Если разбить в этой истории всю оптику “несправедливости”, отбросить любовные муки и неопытность девушки, которая, не зная правил казино, поставила "всё на зеро", мы увидим: принц — лишь ступенька на пути к более высокой форме существования. Он изначально не был ни вознаграждением, ни утратой, а лишь дорогостоящим условием перехода. Русалочка не столько влюблена, сколько устремлена — через фигуру мужчины — к иной форме бытия, к обретению души, к возвышению над собственной природой. Поэтому главный конфликт этой сказки — онтологический, а не любовный.
Погрузимся же в сюжет. Предлагаю вам для пущей убедительности включить а наушниках звуки "под водой" и отдаться моему повествованию.
В оригинале на дне океана живёт овдовевший Морской царь, его мудрая мать, заправляющая хозяйством, и шесть дочерей.
Безмятежно, с одной стороны, проходит детство принцесс: они кормят рыбок, плещутся в волнах, расчёсывают волосы и выращивают огороды с диковинками из затонувших кораблей. День сменяется днём, и, поскольку русалки живут лишь триста лет, а потом исчезают в небытии, а не становятся душами и не перевоплощаются как люди, кажущаяся безмятежность оборачивается пугающим застоем, отдающим запахом тлена и серыми безжизненными красками существования, лишённого подлинного напряжения.
В подводном мире есть длительность, но нет развития; есть красота, но нет напряжения. Подводное царство, если говорить языком аналитической психологии, — это мир до индивидуализации. Архетипическое материнское пространство, в котором всё есть, но ничто не становится. Растворение. Поэтому эти триста лет кажутся не привилегией, а отсроченным мучительным исчезновением, от которого психика русалок защищается как может, но которое не может не догнать. Андерсен словно помещает русалок в некий промежуточный статус нечисти, не дозревшей до земной жизни. Само их телосложение "человек-рыба" говорит о переходной стадии эволюции этих существ.
Сабина Шпильрейн в труде «Деструкция как причина становления» пишет: «Каждая частица нашего существа стремится к обратному превращению в свой Источник, из чего потом опять проистекает новое становление…» Возможно, русалочий мир — одновременно начало отсчёта и его конец, кто знает.
Так вот. Развлекаются, значит, эти чудесные девы в волнах, но младшая…Младшая оказывается слишком “странной” — и неспроста. Либидо в царстве Мортидо выглядит белой вороной. Она жаждет инициации через близость с мужчиной, а её кротость на самом деле — молчаливое наращивание внутренних мощностей.
“Странное дитя была эта русалочка: такая тихая, задумчивая… Другие сёстры украшали свой садик разными разностями, которые доставались им с затонувших кораблей, а она любила только свои яркие, как солнце, цветы да прекрасного белого мраморного мальчика, упавшего на дно моря с какого-то погибшего корабля.”
Но статуя есть статуя: она красиво молчит, не отвергает, не осуждает, предоставляя абсолютный простор для фантазий и проекций, за которые, конечно, не несёт никакой ответственности. И Русалочка всматривается в мальчика, влюбляется, фантазирует, мечтает о наступлении пятнадцатилетия: тогда русалкам разрешается подниматься на поверхность и наблюдать за людьми. Очень интересно, что её стремление к живому началось с любви к неживому. Но нарастающая тревога от небытия после смерти толкает её жить: человеческая жизнь всегда несёт риски и потери, а где потери — там переживания и подлинность.
Судьба жестоко поступила с девушкой: никто из сестёр не желал так страстно увидеть “верхний мир”, как она, но именно ей выпало ждать дольше всех. Подобное томление ужасно: вспомните, каково это — ждать чего-то годами, причём чего-то самого желанного, за что ты бы отдал жизнь. Но разве пятнадцатилетний подросток способен выдержать то, что пришлось выдержать ей? Думаю, всё это время судьба выковывала ей хребет.
Годы пролетели и наступил Тот самый день.
"Бабушка надела русалочке на голову венок из белых лилий, — каждый лепесток был половинкой жемчужины — потом, для обозначения высокого сана принцессы, приказала прицепиться к её хвосту восьми устрицам. Ах, с каким удовольствием скинула бы с себя русалочка все эти уборы и тяжёлый венок, — красные цветы из её садика шли ей куда больше, но она не посмела!”
Белые лилии — символ чистоты и невинности, но одновременно и тревожное предчувствие светлой скорби, которые Бетховен отразил переливами из мажора в минор в своей "Буре". Русалочке не нравится этот мертвенно-бледный коктейль; она хочет облачиться в красный — телесный, опасный и избыточный. Ей не нравятся и устрицы — безмолвные маркеры её ранга. Чем выше положение, тем сильнее чуждость оболочки: девушки не интересно ничего, кроме принца и её новой жизни. Всё опасно пульсирует, везде нерв и соль.
Тут мы подходим к ключевому диалогу сказки:
— Если люди не тонут, — спрашивала русалочка, — тогда они живут вечно, не умирают, как мы?
— Ну что ты! — отвечала старуха. — Они тоже умирают, их век даже короче нашего. Мы живём триста лет, но, когда нам приходит конец, нас не хоронят среди близких, у нас нет даже могил, мы просто превращаемся в морскую пену. Нам не дано бессмертной души, и мы никогда не воскресаем; мы — как тростник: вырвешь его с корнем, и он не зазеленеет вновь! У людей, напротив, есть бессмертная душа, которая живёт вечно, даже и после того, как тело превращается в прах; она улетает на небо, прямо к мерцающим звёздам! Как мы можем подняться со дна морского и увидать землю, где живут люди, так и они могут подняться после смерти в неведомые блаженные страны, которых нам не видать никогда!
— А почему у нас нет бессмертной души? — грустно спросила русалочка. — Я бы отдала все свои сотни лет за один день человеческой жизни, чтобы потом тоже подняться на небо.
— Вздор! Нечего и думать об этом! — сказала старуха. — Нам тут живётся куда лучше, чем людям на земле!
— Значит, и я умру, стану морской пеной, не буду больше слышать музыки волн, не увижу чудесных цветов и красного солнца! Неужели же я никак не могу обрести бессмертную душу?
— Можешь, — сказала бабушка, — пусть только кто-нибудь из людей полюбит тебя так, что ты станешь ему дороже отца и матери, пусть отдастся он тебе всем своим сердцем и всеми помыслами и велит священнику соединить ваши руки в знак вечной верности друг другу; тогда частица его души сообщится тебе и когда-нибудь ты вкусишь вечного блаженства. Он даст тебе душу и сохранит при себе свою. Но этому не бывать никогда! Ведь то, что у нас считается красивым, твой рыбий хвост, люди находят безобразным; они ничего не смыслят в красоте; по их мнению, чтобы быть красивым, надо непременно иметь две неуклюжих подпорки — ноги, как они их называют.
Русалочка глубоко вздохнула и печально посмотрела на свой рыбий хвост.
Вопросы, поднятые Русалочкой, куда более экзистенциальны, чем любовная тоска: что происходит после смерти? Чем люди отличаются от русалок? Почему они могут вознестись, а русалки нет? Как смириться с конечностью? Именно тут виден момент рождения желания, которое невозможно отменить: обменять длительность на значимость.
Человеческая психика не переносит мысль о собственной конечности, поэтому самый заядлый цинизм на поверку оказывается защитным механизмом — и, надо сказать, довольно модным в наше время, — а самые насмешливые неверующие являются таковыми до первого падающего самолёта.
А мы вернёмся к Русалочке.
Однажды во дворце случается приём. Наша героиня поёт, веселится и на мгновение забывается, но “зов свыше” в виде валторн с корабля принца снова сталкивает её в душевную рану. “На всё бы я пошла — только бы мне быть с ним и обрести бессмертную душу!”
Русалочка хочет всего и сразу — как поэтична юность своим максимализмом!
Юная принцесса созрела: она плывёт к Морской ведьме. Цена непомерна, но Русалочка не отступает.
— Помни, — сказала ведьма, — что раз ты примешь человеческий облик, тебе уже не сделаться вновь русалкой! Не видать тебе ни морского дна, ни отцовского дома, ни сестёр! А если принц не полюбит тебя так, что забудет для тебя и отца и мать, не отдастся тебе всем сердцем и не велит священнику соединить ваши руки, чтобы вы стали мужем и женой, ты не получишь бессмертной души. С первой же зарёй после его женитьбы на другой твоё сердце разорвётся на части, и ты станешь пеной морской!
— Пусть! — сказала русалочка и побледнела как смерть.
— А ещё ты должна мне заплатить за помощь, — сказала ведьма. — И я недёшево возьму! У тебя чудный голос, и им ты думаешь обворожить принца, но ты должна отдать этот голос мне. Я возьму за свой бесценный напиток самое лучшее, что есть у тебя: ведь я должна примешать к напитку свою собственную кровь, чтобы он стал остёр, как лезвие меча.
Потеряв самое ценное, что у неё есть, в этой точке невозврата, немая Русалочка попадается принцу на глаза: вот ему раздолье выгулять своего внутреннего Героя-спасителя! Но принц очень быстро показывает, в каком статусе будет находиться подле него безмолвная девушка-подросток:
Все были в восхищении, особенно принц, он назвал русалочку своим маленьким найдёнышем, и русалочка всё танцевала и танцевала, хотя каждый раз, как ноги её касались земли, ей было так больно, будто она ступала по острым ножам. Принц сказал, что она всегда должна быть возле него, и ей было позволено спать на бархатной подушке перед дверями его комнаты.
Роли меняются: теперь Русалочка идеально подходит для проекций принца, как ранее — его статуя для самой морской девы. Найдёныш — это нечто без прошлого, без языка, без автономии, без идентификации. Его можно нежно любить, баловать, приручать как зверушку, но невозможно воспринимать как равного. Поэтому Русалочка не может быть для принца эротической фигурой — только декоративной.
День ото дня принц привязывался к русалочке всё сильнее и сильнее, но он любил её только, как милое, доброе дитя, сделать же её своей женой и королевой ему и в голову не приходило, а между тем ей надо было стать его женой, иначе она не могла ведь обрести бессмертной души и должна была, в случае его женитьбы на другой, превратиться в морскую пену.
Здесь Андерсен очень точно показывает тёмный аспект женской социализации: общество вознаграждает нас за удобство. Пока Русалочка прекрасна, молчалива и терпелива, она получает доступ к близости, но никак не к равенству. Это неспокойная, нездоровая привязанность.
Наступает час Икс. Принц женится, влюбившись в другую и считая именно её своей спасительницей: когда, вытащив его на берег в шторм, Русалочка испуганно спряталась, первой, кого увидел очнувшийся юноша, была принцесса соседней страны, обручающаяся в храме неподалёку. Страшно представить как ощущается этот удар: твой мужчина выбрал другую, ты не можешь ему рассказать правду, а возвращаться тебе некуда. А ещё день его свадьбы станет днём твоей смерти.
Русалочка, разодетая в шёлк и золото, держала шлейф невесты, но уши её не слышали праздничной музыки, глаза не видели блестящей церемонии, она думала о своём смертном часе и о том, что она теряла с жизнью.
Стоя на корабле, пока принц блаженно спит с молодой супругой, Русалочка видит поднявшихся на поверхность воды сестёр. Те протягивают ей нож:
— Мы отдали наши волосы ведьме, чтобы она помогла нам избавить тебя от смерти! А она дала нам вот этот нож — видишь, какой он острый? Прежде чем взойдёт солнце, ты должна вонзить его в сердце принца, и когда тёплая кровь его брызнет тебе на ноги, они опять срастутся в рыбий хвост, и ты опять станешь русалкой, спустишься к нам в море и проживёшь свои триста лет, прежде чем превратишься в солёную морскую пену. Но спеши! Или он, или ты — один из вас должен умереть до восхода солнца! Наша старая бабушка так печалится, что потеряла от горя все свои седые волосы, а нам остригла волосы своими ножницами ведьма! Убей принца и вернись к нам! Поспеши, видишь на небе показалась красная полоска? Скоро взойдёт солнце, и ты умрёшь!
И это самый тёмный час перед рассветом: густота сказки сосредоточена в этой последней сцене Выбора.
Всё пространство этой сцены окрашено промежуточностью: не море и не земля, не жизнь и не смерть. Это лиминальный момент, в котором психика Русалочки должна решить, кем она является на самом деле. Очень важно, что нож приносят именно сёстры — символ её прошлого, поднимающегося из глубин. Морской мир, от которого она пыталась уйти, не отпускает её.
Но возвращение уже невозможно. Сёстры предлагают отказаться от индивидуации и снова стать существом ДО боли, ДО сознания, ДО трагедии. Море теперь оборачивается своей мрачной и коварной гранью: это уже не материнская утроба бесконечного удовольствия и безопасности, а пространство инфантилизма, где можно раствориться в прежнем “мы” и больше никогда не сталкиваться с невыносимой свободой выбора и ответственности.
Русалочка заходит в шатёр и смотрит на молодожёнов. Принц произносит во сне имя жены: она и только она в его голове! Сама того не понимая, Русалочка окончательно становится человеком в тот момент, когда выбрасывает нож в море, несмотря на пронзительную боль.
Русалочка приподняла пурпуровую занавесь шатра и увидела, что головка прелестной новобрачной покоится на груди принца. Русалочка наклонилась и поцеловала его в прекрасный лоб, посмотрела на небо, где разгоралась утренняя заря, потом посмотрела на острый нож и опять устремила взор на принца, который во сне произнёс имя своей жены — она одна была у него в мыслях! — и нож дрогнул в руках у русалочки. Ещё минута — и она бросила его в волны, которые покраснели, точно окрасились кровью, в том месте, где он упал. Ещё раз посмотрела она на принца полуугасшим взором, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело её расплывается пеной.
Многих бы поглотила ярость, но девушка не может ненавидеть принца и его избранницу: в подлинной любви не спрячешься за злостью, обидной и местью. По-настоящему любящий человек способен отпустить своего избранника туда, где ему будет лучше, а Русалочка принца любит: она его узнала, её жизнь вертелась вокруг него, он доверял ей свои печали и надежды.
Но дело не только в этом. Героиня сильно внутренне усложнилась и уже не сможет вернуться в безжизненное пространство океана скорбно доживать свои деньки. Она слишком смело жила для этого. Я вижу здесь иллюзию выбора: он как бы есть, но его как бы и нет. Сёстры бесконечно любят Русалочку, но в архаичном регистре, где выживание есть высшая ценность. Однако, Русалочка к этому моменту уже ушла сильно дальше - к пониманию, что иногда сохранение биологической жизни означает смерть личности.
Самое трагичное — принц спит и не подозревает, что происходит прямо рядом с ним. Пока Русалочка несколько раз умирает при жизни, объект её любви остаётся в приятном полумраке неведения.
Над всем этим нависает мучительный рассвет. Красная полоска на небе — одновременно кровь, граница и рождение нового состояния. Солнце неумолимо поднимается независимо от того, готов ли человек к последствиям своего выбора.
Русалочка уже по своей сути обладала человеческой душой, но именно в момент, когда она отказалась уничтожить другого ради избавления от собственной боли, её человеческое становление завершилось.
Над морем поднялось солнце; лучи его любовно согревали мертвенно-холодную морскую пену, и русалочка не чувствовала смерти: она видела ясное солнце и каких-то прозрачных, чудных созданий, сотнями реявших над ней. Она видела сквозь них белые паруса корабля и красные облака в небе; голос их звучал как музыка, но такая возвышенная, что человеческое ухо не расслышало бы её, так же как человеческие глаза не видели их самих. У них не было крыльев, но они носились в воздухе, лёгкие и прозрачные. Русалочка увидала, что и у неё такое же тело, как у них, и что она всё больше и больше отделяется от морской пены.
— К кому я иду? — спросила она, поднимаясь в воздух, и её голос звучал такою же дивною музыкой, какой не в силах передать никакие земные звуки.
— К дочерям воздуха! — ответили ей воздушные создания. — У русалки нет бессмертной души, и обрести её она может, только если её полюбит человек. Её вечное существование зависит от чужой воли. У дочерей воздуха тоже нет бессмертной души, но они могут заслужить её добрыми делами. Мы прилетаем в жаркие страны, где люди гибнут от знойного, зачумлённого воздуха, и навеваем прохладу. Мы распространяем в воздухе благоухание цветов и несём людям исцеление и отраду. Пройдёт триста лет, во время которых мы будем посильно творить добро, и мы получим в награду бессмертную душу и сможем изведать вечное блаженство, доступное людям. Ты, бедная русалочка, всем сердцем стремилась к тому же, что и мы, ты любила и страдала, подымись же вместе с нами в заоблачный мир. Теперь ты сама можешь добрыми делами заслужить себе бессмертную душу и обрести её через триста лет!
Русалочка, невидимая, поцеловала в лоб жену принца и воспарила в небо — окончательно сформировавшись как человек и, возможно, перейдя на следующую, неизвестную нам ступень существования.