Старинные напольные часы в гостиной мерно отсчитывали секунды. Их глухой, бархатный бой когда-то успокаивал меня, но в последние месяцы стал казаться таймером, неумолимо отмеряющим остаток моей жизни.
Меня зовут Анна Васильевна. Мне шестьдесят восемь лет, и до недавнего времени я считала свою жизнь вполне удавшейся. Тридцать лет я проработала преподавателем литературы, вырастила прекрасного сына Павла, похоронила любимого мужа и осталась жить в нашей родовой четырехкомнатной квартире в самом центре Москвы. Высокие потолки, лепнина, дубовый паркет, помнящий еще шаги моего деда-профессора, — эта квартира была не просто недвижимостью, она была моим сердцем, моей крепостью.
Но полгода назад крепость дала трещину. У меня случился микроинсульт. Ничего критичного, врачи говорили, что я быстро восстановлюсь, но мой любящий сын Паша перепугался не на шутку. К тому моменту он уже год был женат на Алине — яркой, амбициозной девушке на десять лет моложе его. Алина работала администратором в дорогом салоне красоты, всегда безупречно выглядела и порхала по жизни с легкостью экзотической бабочки.
— Мама, ты не можешь оставаться одна, — безапелляционно заявил Паша, забирая меня из больницы. — Мы с Алиной переезжаем к тебе. Места много, она будет за тобой присматривать, пока я в командировках. Алина сама предложила, представляешь?
Я тогда растрогалась до слез. Мне всегда казалось, что Алина недолюбливает меня, считает скучной старухой, но ее готовность взять на себя заботу о больной свекрови растопила мой лед. Как же жестоко я ошибалась.
Первые недели все было идеально. Алина варила мне бульоны, поправляла подушки, щебетала о пустяках. Но чем чаще Паша улетал в свои бесконечные командировки по строительным объектам, тем больше менялась моя невестка. Ее щебетание превратилось в раздраженное молчание. Бульоны сменились полуфабрикатами из доставки. А мое самочувствие, вопреки прогнозам врачей, не только не улучшалось, но начало стремительно ухудшаться.
Я постоянно чувствовала слабость, головокружение, по ночам меня мучила тахикардия. «Это возраст, Анна Васильевна, сосуды уже не те», — вздыхала Алина, протягивая мне горсть таблеток из красивой таблетницы, которую она сама для меня купила, чтобы я «не путалась».
Тот роковой вторник начался как обычно. Паша накануне улетел в Новосибирск на две недели. Утром Алина принесла мне чай и таблетки, дежурно улыбнулась и ушла в свою комнату. Выпив лекарства, я почувствовала непреодолимую сонливость. Глаза слипались, тело стало ватным. Я едва добралась до своей кровати и провалилась в тяжелую, вязкую дремоту.
Обычно я спала часа три, но в этот раз что-то заставило меня вынырнуть из сна раньше. Возможно, резкий звук хлопнувшей двери или стук каблуков по паркету. Я лежала с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Комната была погружена в полумрак — плотные шторы задернуты.
Вдруг дверь моей спальни тихонько скрипнула. Я почувствовала запах дорогих духов Алины — тяжелый, сладковатый аромат, от которого у меня всегда начинала болеть голова. Она подошла к кровати. Я чувствовала ее взгляд. Она стояла так близко, что я слышала ее дыхание. Я хотела открыть глаза, спросить, что ей нужно, но странная интуиция, тот самый первобытный инстинкт самосохранения, заставил меня притвориться спящей. Я выровняла дыхание, сделав его глубоким и размеренным.
— Спит, — тихо, с презрением выдохнула Алина.
Затем раздался звук разблокировки телефона. Она набрала номер. Я слышала длинные гудки, а потом мужской голос, едва различимый из динамика.
— Да, малыш, — мурлыкнул мужчина. Это точно был не мой сын. У Паши баритон, а этот голос был выше, с какой-то ленивой, вальяжной хрипотцой.
— Привет, котик, — голос Алины мгновенно изменился. Из холодного и раздраженного он стал тягучим, как карамель. — Я соскучилась.
— И я. Когда увидимся? Твой строитель уже свалил в Сибирь?
— Свалил, — усмехнулась Алина. — Вчера вечером. Так что две недели я абсолютно свободна. Вернее, была бы свободна, если бы не эта старая карга.
Мое сердце пропустило удар. Карга? Это она обо мне? О женщине, которая пустила ее в свой дом и отдала ей лучшие комнаты?
— Опять капризничает? — сочувственно, но с издевкой спросил мужчина.
— Хуже. Она все никак не откинется, Вадик. Я уже не могу жить в этом склепе с антиквариатом. Меня тошнит от этого запаха нафталина и старых книг.
— Потерпи, детка. Ты же сама говорила, что игра стоит свеч.
— Стоит, конечно! — Алина нервно прошлась по комнате. — Эта хата на Остоженке стоит миллионов сто, не меньше! Пашка единственный наследник. Как только старуха освободит жилплощадь, мы уговорим его продать ее, купим классный пентхаус, а остаток пустим в наш с тобой бизнес. Пашка же лох, он мне все доверяет.
Я лежала, парализованная ужасом. Моя невестка. Жена моего любимого сына. Обсуждала с любовником, как они продадут квартиру моей семьи, пока я еще жива. Но то, что она сказала дальше, заставило кровь застыть в моих жилах.
— Долго еще ждать? — спросил Вадик. — У нее же просто микроинсульт был. Такие бабки могут и до ста лет скрипеть.
— Не заскрипит, — коротко и страшно хохотнула Алина. — Я же не дура пускать все на самотек. Врачи прописали ей препараты для снижения давления и разжижения крови. А я аккуратненько подмешиваю ей в таблетницу кое-что другое. Плюс капельки одни в чай… Они вызывают тахикардию и изнашивают сердечную мышцу. Для врачей это будет выглядеть как естественное ухудшение на фоне возраста. Обширный инфаркт, и концы в воду.
— Рискуешь, малыш. Экспертиза?
— Какая экспертиза? — отмахнулась Алина. — Кто ее назначит? Пашка? Да он в слезах будет умолять быстрее ее похоронить, чтобы не мучиться. Он же свято верит, что я за ней ухаживаю, как за родной матерью. Я думаю, максимум месяц — и мы будем праздновать. Она уже сегодня еле ноги волочила. Сейчас дрыхнет, как убитая. Я ей ударную дозу вкатила.
Она продолжала щебетать с Вадимом о том, в какой ресторан они пойдут вечером (она собиралась запереть меня снаружи, оставив без телефона), но я уже не вслушивалась в слова. В ушах звенело. Меня убивают. Медленно, методично, с циничной улыбкой на губах. В моем собственном доме.
Ужас сменился шоком, а шок — слепой, обжигающей яростью. Я вспомнила все: странный привкус утреннего чая, внезапные приступы сердцебиения, то, как Алина настаивала, чтобы я не ходила к своему кардиологу, а пользовалась услугами ее «знакомого частного врача», который брал кровь на анализы и всегда говорил, что «динамика ожидаемая».
Алина увлеклась разговором и подошла к окну, отвернувшись от кровати. Это был мой шанс.
Слабость, сковывавшая мое тело, внезапно отступила, смытая мощным выбросом адреналина. Мой мозг, который Алина считала угасающим, работал с кристальной ясностью. Я знала, что мой смартфон лежит на прикроватной тумбочке. Я всегда держала его там.
Не издав ни звука, я медленно, миллиметр за миллиметром, вытащила руку из-под одеяла. Пальцы дрожали, но я заставила их слушаться. Я дотянулась до холодного металла корпуса. Экран загорелся, но, слава богу, яркость была на минимуме.
Алина увлеченно рассказывала Вадику про то, какие туфли она присмотрела в ЦУМе на деньги, которые Паша оставил ей «на хозяйство и лекарства маме».
Я свайпнула по экрану, нашла иконку диктофона. В голове билась одна мысль: только бы не уронить телефон, только бы она не обернулась. Я нажала красную кнопку записи. На экране побежали цифры: 00:01, 00:02...
Я осторожно положила телефон на край тумбочки, микрофоном в сторону Алины, и быстро вернула руку под одеяло, снова приняв позу спящей. Сердце колотилось так, что мне казалось, оно проломит ребра.
— Ладно, котик, — ворковала Алина. — Пойду собираться. Старуха до вечера не проснется, я ей телефон вообще выключу, чтобы Пашке не вздумала звонить и жаловаться. Буду у тебя через два часа. Жди в полной боевой готовности.
Она послала в трубку воздушный поцелуй, сбросила вызов. Я услышала, как она подошла к моей тумбочке. Я затаила дыхание. Если она увидит включенный экран... Но экран уже успел погаснуть. Алина просто взяла мой домашний радиотелефон, выдернула базу из розетки, а мой сотовый, даже не взглянув на него, сунула в ящик тумбочки и задвинула его. Это было идеально. Диктофон продолжал писать.
Хлопнула дверь спальни. Послышались шаги в коридоре, затем щелчок входного замка. Она ушла. И, как и обещала, заперла меня на ключ снаружи.
Я открыла глаза. Села на кровати. Голова закружилась, но я заставила себя встать. Открыла ящик, достала телефон. Запись шла уже пятнадцатую минуту. Я нажала «Стоп» и сохранила файл под названием «Лекарство».
Потом я пошла в ванную и вылила остатки утреннего чая из чашки, которую она оставила на столике, в небольшую пластиковую баночку из-под крема. Таблетницу с «моими» лекарствами я аккуратно пересыпала в зип-пакет. В аптечке я нашла свои старые, настоящие таблетки, которые покупала сама еще до приезда Алины, и выпила нужную дозу.
Мне нужно было действовать. И действовать умно. Если я просто позвоню Паше и все расскажу, Алина выставит меня выжившей из ума старухой, которой мерещатся заговоры. Скажет, что это бред на фоне инсульта. Паша любит ее, он поверит ей, а не сумасшедшей матери. Мне нужны были железобетонные доказательства.
Я подошла к окну. Третий этаж. На окнах изящные решетки — наследие лихих девяностых. Выбраться самой не получится. Ключей у меня нет. Но у меня есть телефон.
Я набрала номер своего давнего друга, Николая Петровича. Он был полковником полиции в отставке, а ныне владел частным детективным агентством. Мы дружили семьями еще когда был жив мой муж.
— Коля, — мой голос дрожал, несмотря на все попытки казаться спокойной. — Мне нужна твоя помощь. Срочно. И так, чтобы об этом никто не узнал.
— Анечка? Что стряслось? На тебе лица нет, я прямо по голосу слышу.
— Меня пытаются убить, Коля. Моя невестка.
Я рассказала ему все. Включила на громкую связь запись с диктофона. Николай Петрович долго молчал, только слышно было, как он тяжело дышит в трубку.
— Дрянь какая, — наконец процедил он. — Значит так, Аня. Сиди тихо. Ничего не ешь и не пей из того, что она тебе дает. Я сейчас пришлю к тебе своего человека, он по пожарной лестнице через балкон заберет у тебя образцы таблеток и чая. Отдадим в лабораторию. И еще... я дам ему пару скрытых камер. Сможешь установить их в гостиной и на кухне?
— Смогу.
— Отлично. Будем брать ее с поличным. А Пашке пока ни слова. Он парень горячий, дров наломает, она еще и выкрутится.
Вечером Алина вернулась. Я лежала в постели, изображая полное изнеможение. Она вошла в комнату, пахнущая вином и мужским парфюмом, с фальшивой улыбкой на губах.
— Анна Васильевна, вы проснулись? Как спали? — пропела она.
— Плохо, Алиночка, — слабым голосом ответила я. — Сердце так бьется... Сил нет.
— Ой, бедняжка наша, — она погладила меня по руке, и меня едва не стошнило от ее прикосновения. — Сейчас я вам чайку свежего заварю и таблеточки принесу. Все пройдет.
Началась самая страшная неделя в моей жизни. Я превратилась в актрису погорелого театра. Я брала из ее рук таблетки, делала вид, что кладу в рот, а сама прятала их под язык и потом выплевывала в салфетку. Чай я выливала в горшки с фикусами (бедные растения начали желтеть уже на третий день). Я ела только то, что было в закрытых заводских упаковках, или то, что тайком передавал мне человек Николая через балкон ночью.
Мое настоящее самочувствие, к слову, стремительно улучшалось. Без отравы Алины ко мне возвращались силы. Но для невестки я играла роль умирающего лебедя. Я говорила тихим голосом, тяжело вздыхала, держалась за стены при ходьбе.
Алина торжествовала. Она уже не скрываясь часами висела на телефоне с Вадиком, обсуждая дизайн их будущей квартиры. Камеры, установленные мной в вентиляционных решетках, исправно фиксировали, как она капает в мой чай прозрачную жидкость из маленького флакона, который прячет в кармане халата.
Через пять дней Николай Петрович позвонил мне с результатами экспертизы.
— Аня, это клофелин в лошадиных дозах вперемешку с мощными сердечными стимуляторами. Если бы ты пила это еще пару недель, твое сердце бы просто разорвалось. Это покушение на убийство. Мы можем брать ее прямо сейчас.
— Нет, Коля, — жестко сказала я. Я сама не узнала свой голос — в нем звучала сталь. — Завтра возвращается Паша. Он должен увидеть все сам. Иначе он никогда до конца не поверит, что женщина, с которой он делил постель, — чудовище.
Паша приехал на день раньше, сюрпризом. Я знала об этом, потому что он написал мне смс. Алина не знала — она была в салоне красоты.
Сын ввалился в квартиру с огромным букетом роз и тортом. Усталый, с синяками под глазами после перелетов, но счастливый.
— Мамуля! — он обнял меня, и я не сдержала слез, уткнувшись в его пахнущее морозом пальто.
— Пашенька... Как же я рада тебя видеть.
— Ты как-то лучше выглядишь! — заметил он, отстранившись. — Щеки порозовели. Алина говорила, ты совсем слегла. Где она, кстати?
— Скоро придет. Паша, сынок... Пойдем в гостиную. Нам нужно серьезно поговорить.
Я усадила его на диван. Налила ему коньяка. Руки у меня не дрожали. Я была готова.
— Мам, ты меня пугаешь. Что-то случилось?
— Случилось, Паша. И я прошу тебя, выслушай меня до конца и не перебивай. Это будет больно. Очень больно. Но это правда.
Я не стала начинать издалека. Я просто достала свой телефон, нашла нужную аудиозапись и положила его на стол перед сыном.
— Нажми «Play», Паша.
Он нахмурился, непонимающе посмотрел на меня, но нажал.
В тишине гостиной раздался звонкий, раздраженный голос его жены:
«Спит. ...Привет, котик. Я соскучилась...»
Я смотрела на лицо сына. Как оно менялось от недоумения к растерянности. Как с каждой секундой записи, с каждым словом Алины о «старой карге», о «ста миллионах за квартиру», о «капельках», которые вызовут инфаркт, его лицо становилось серым, как пепел.
Когда запись дошла до слов: «Пашка же лох, он мне все доверяет», мой сын закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Он не плакал, он издавал глухие, задушенные звуки животного, которому только что вонзили нож в спину.
Запись закончилась. В квартире повисла звенящая, мертвая тишина.
— Это... это шутка? — хрипло спросил он, поднимая на меня безумные глаза. — Спектакль? Нейросеть? Мама, скажи, что это неправда!
Вместо ответа я положила перед ним на стол папку, которую мне накануне передал Николай Петрович.
— Здесь заключение химической лаборатории. В чае, который она мне давала, найдены токсичные дозы препаратов. Здесь распечатки кадров со скрытой камеры на кухне, где видно, как она это делает. За дверью, на лестничной клетке, сейчас стоят Николай Петрович и двое оперативников. Я ждала только тебя, чтобы ты понял, почему я это делаю.
Паша схватил бумаги. Он читал их, и его руки дрожали так сильно, что листы шелестели. Букет роз, который он принес, лежал на полу, раздавленный его ботинком. Иллюзии рухнули, оставив после себя лишь пепелище.
В замке повернулся ключ. В прихожей раздался стук каблуков.
— Паша? Ты уже приехал? — раздался звонкий голос Алины. Она заглянула в гостиную, сияя безупречной улыбкой. — А почему ты мне не позвонил? Сюрприз хотел сделать? Ой, Анна Васильевна, а вы чего встали? Вам же лежать надо!
Она осеклась. Улыбка сползла с ее лица, когда она увидела выражение глаз Павла. Он медленно встал с дивана. В его руках были распечатки с камер.
— Паш... ты чего? Что это? — Алина попятилась назад, инстинктивно чувствуя опасность.
— Это твой билет в один конец, мразь, — тихо, страшно сказал мой сын.
Он шагнул к ней. Алина вскрикнула, но в этот момент входная дверь, которую она не успела закрыть на замок, распахнулась. В квартиру вошел Николай Петрович в сопровождении двух крепких мужчин в штатском.
— Гражданка Смирнова Алина Игоревна? — чеканя слова, произнес один из них, доставая удостоверение. — Вы задержаны по подозрению в покушении на убийство.
То, что было дальше, напоминало дешевый сериал, но это была моя реальность. Алина билась в истерике. Она кричала, что это подстава, что я сумасшедшая старуха, которая сама пила не те таблетки. Она падала на колени перед Пашей, клялась ему в любви, умоляла ее выслушать.
Но Паша стоял неподвижно, как гранитная статуя, и смотрел сквозь нее. Только когда на ее запястьях защелкнулись наручники, и оперативники повели ее к выходу, он отвернулся и подошел к окну.
В дверях Алина обернулась. В ее глазах больше не было фальшивой сладости. Там плескалась чистая, неприкрытая ненависть.
— Ты еще сдохнешь, тварь! — прошипела она мне в лицо.
— Не дождешься, милая, — спокойно ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Я еще на твоем суде в первых рядах посижу. Уведите ее.
Дверь захлопнулась. Квартира снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем старинных напольных часов.
Паша подошел ко мне, опустился на колени у моего кресла и уткнулся лицом в мои колени. И тогда он заплакал. Я гладила его по волосам, как в детстве, когда он разбивал коленки или его предавали друзья во дворе.
— Прости меня, мама... — повторял он сквозь слезы. — Прости, что я привел это в наш дом. Прости, что я был таким слепым идиотом.
— Все хорошо, сынок, — я поцеловала его в макушку. — Мы справимся. Главное, что мы есть друг у друга. И мы живы.
Прошел год. Суд приговорил Алину к семи годам колонии строгого режима за покушение на убийство из корыстных побуждений. Ее любовник, Вадим, тоже оказался на скамье подсудимых как соучастник — оказалось, он доставал для нее препараты.
Паша подал на развод на следующий же день после ее ареста. Он долго отходил от этой травмы, с головой ушел в работу, но со временем в его глазах снова появился свет. Недавно он познакомил меня с чудесной девушкой, архитектором, с которой они вместе работали над новым проектом. Она смотрит на него с неподдельной нежностью, а ко мне обращается исключительно на «вы» и с искренним уважением.
А я? Я полностью восстановилась. Занялась скандинавской ходьбой, записалась в клуб садоводов и чувствую себя лучше, чем десять лет назад.
Каждое утро я пью свой чай из любимой фарфоровой чашки, слушаю бой старинных часов и улыбаюсь. Моя жизнь продолжается. И никто, кроме меня самой, не смеет решать, когда настанет время ее закончить. А диктофон в моем телефоне теперь всегда выведен на главный экран — так, на всякий случай. Но я надеюсь, что он мне больше никогда не понадобится.
