Он начал писать дневник в самую страшную новогоднюю ночь в истории Ленинграда - с 31 декабря 1941 на 1 января 1942 года. И это оказался единственный сохранившийся документ того времени, который напрочь отличался от остальных, похожих на поминальные записки...
Григорий Зуймач, 37 лет, сотрудник студии «Ленфотохудожник» на Невском 42. Латыш по национальности, бывший красноармеец, муж, отец двоих детей (они успели уехать в Ульяновскую область до того, как кольцо блокады замкнулось), и, как выяснилось позже, главный «доктор» целой коммунальной квартиры. Сам он считал иначе - просто сосед. Он начал борьбу с голодом своим способом - иронией и даже юмором.
Одна из первых записей: «Альфред пошёл на рынок. Но там всё меняют - ничего на деньги». А дальше он иронизировал, что «...себя предложить не решился - кому я такой худой нужен». В январе 1942 года он писал там же: «...мой желудок гвозди переваривает. О, если бы это было так. Гвозди-то у меня есть, даже разных размеров…».
Зуймач жил на углу Невского и Маяковского (дом 96). Его «Ленфотохудожник» работал напротив Гостиного Двора. Каждый день он проходил мимо саней с телами. И в блокноте появлялись строки, от которых у историков до сих пор перехватывает горло: «Покойнички эвакуируются на кладбище, кто на Пискарёвское, кто на Богословское». Юмор, даже настолько специфический, был единственным оружием, которое не отбирал мороз. И единственным лекарством, которое действовало безотказно.
В ту зиму 1941–1942 года, когда массовый голод скручивал город «в бараний рог», Зуймач и его мама поступили вопреки инстинкту самосохранения. В свою комнату они собрали всех соседей по коммуналке. Практически чужих людей. Сообща топили печку закладными досками. Делились последними крошками еды. Вместе ждали добрых вестей.
Однажды Григорий и его мать спохватились: давно не слышно семьи Михельсонов из соседней комнаты. То, что они сделали дальше, осталось в истории блокады, как ещё один маленький, непарадный, но настоящий подвиг. В промёрзшей комнате соседей на одной кровати лежали двое взрослых и двое детей. Без сил. Они уже приготовились умирать.
Зуймачи не стали звать помощь - её и быть не могло. Они сами затопили печь, нагрели воды, нашли капли глицерина. И просто остались рядом. Семью вытянули. В июле 1942 года Михельсоны эвакуировались в Горьковскую область всем составом. В дневнике об этом была одна короткая фраза, без пафоса: «Я ничем не обязан этой семье, но мне просто жаль людей».
Самое удивительное, что спасающий выглядел ненамного лучше тех, кому помогал. Дистрофия действовала неумолимо. Ноги распухли и стали неуклюжими, как «слоновьи». Но когда соседи, обессиленные, ловили его в коридоре умоляющим взглядом и спрашивали, умрут ли они, Григорий делал уверенное лицо и говорил, что «конечно нет». Он врал? Возможно. Но в том мире ложь оказалась выше правды. Смерть отступала от тех, кто услышал это твёрдое «нет». 24 февраля 1942 года он записал, что хочет вытянуть всех до конца. Не только себя, но и остальных.
И когда опухшие ноги окончательно отказались ходить, он сделал то, что в голодном городе было равносильно самоубийству - отдал свои и мамины продуктовые карточки соседке. Просто женщине из комнаты рядом. Та могла не донести. Или съесть сама. Или её могли ограбить такие же голодные люди за углом. Но она доставила хлеб. И никто не подвёл. Потому что в этой «коммуне» коммуналки действовал не закон джунглей, а тот особый и прочный, что звучал так: «мы - ленинградцы».
В дневнике была забавная (если, конечно, слово «забавная» вообще применимо к декабрю 1941-го) запись о случайной находке мамы Зуймача. Она принесла банку мясных консервов. Григорий уже смаковал воображаемый бульон, но мама охладила пыл. Сказала, что по словам соседок, там обычно только кости куриные и рис. Григорий посоветовал маме не слушать «бабий вздор». А дальше в дневнике он писал, что действительно нашёл в консервах косточку, щепку, но всё-таки в основном рисовую кашу.
Этот крошечный эпизод вдруг высветил главное: даже в адских условиях люди оставались людьми. Они спорили о содержимом консервов, шутили про гвозди, заставляли себя смеяться над тем, от чего нормальный человек завыл бы. Именно этот дневник, по словам хранителей музея, опровергал миф о том, что блокадный Ленинград погрузился в «беспросветную духовную тьму, когда каждый думал только о себе». Нет. Думали. Но не только.
24 сентября 1942 года Григорий Зуймач отложил карандаш. Вторую школьную тетрадь он исписал почти до конца. Осенью он тяжело заболел, и его эвакуировали. В Ленинград Григорий больше не вернулся - после войны обосновался в Риге. А две тетрадки остались. Лежали в семье десятилетиями, пахли пылью и тем самым временем, когда люди с «слоновьими» ногами учили друг друга не умирать.
В 2015 году дочь Григория Эрнестовича пришла в Государственный мемориальный музей обороны и блокады Ленинграда. Она принесла не просто дневник. Она принесла голос человека, который отказывался верить, что голод сильнее шутки. А ещё - фотографии, документы, память. Сотрудники музея тогда сказали: «Это лучший образец ленинградской взаимопомощи, который невозможно читать без тепла».
Теперь дневник издан. Чтобы каждый мог прочитать эти горькие и смешные заметки человека, который в разгар смерти писал: «Хотя бы на четвереньках, а пережить надо». И пережил. В Музее обороны и блокады Ленинграда дневник Зуймача - единственный документ того времени, где на каждой странице присутствовала ирония и даже юмор. Ими Григорий Эрнестович сражался с кошмаром окружающей обстановки и победил.
Дорогие друзья, спасибо за ваши лайки и комментарии, они очень важны! Читайте другие интересные статьи на нашем канале.