— Ты считаешь, что сорок пять тысяч рублей — это допустимая цена за моё унижение, Андрей? — ледяной голос Клавдии Петровны в трубке заставил мужа поморщиться и отодвинуть телефон от уха.
Я замерла в дверях кухни, сжимая в руках полотенце. На плите аппетитно булькало жаркое, но аппетит пропал мгновенно.
— Мама, при чём здесь унижение? — Андрей устало привалился к косяку. — Мы просто купили Галине Ивановне подарок на юбилей. Она о такой машине мечтала пять лет.
— Мечтала? — голос свекрови сорвался на визг, отчетливо слышный даже мне. — А я мечтала о том, чтобы мой единственный сын не вытирал об меня ноги! Значит, тёще — «Bosch» последней модели с интеллектуальной сушкой, а мне на день рождения — мультиварку из отдела распродаж?
— Ты сама просила мультиварку! — воскликнул Андрей, теряя терпение. — Ты говорила, что тебе тяжело стоять у плиты!
— Я не знала, что у тебя в заначке лишний полтинник завалялся! — отрезала Клавдия Петровна. — Решено. Я всё зафиксировала. Завтра в десять утра жду вас у себя. Будем восстанавливать баланс сил.
— Мам, какой баланс? — прошептал Андрей, но в трубке уже раздались короткие гудки.
Он медленно опустил руку и посмотрел на меня глазами побитого спаниеля.
— Она узнала цену, Лид. Кто-то из маминых подруг проболтался.
— И что теперь? — я сложила руки на груди. — Мы должны извиниться за то, что у моей мамы теперь не болит спина от ручной стирки?
— Хуже, — Андрей сглотнул. — Она сказала, что мы «задолжали её стороне».
В субботу утром в квартире Клавдии Петровны пахло корвалолом и торжеством правосудия. Свекровь сидела во главе стола, а перед ней лежал пухлый блокнот в кожаном переплете. Она поправила очки и посмотрела на нас как прокурор на рецидивистов.
— Проходите, присаживайтесь, — она указала на жесткие стулья. — Разговор будет долгим.
— Мама, мы приехали на час, у нас дела, — попытался обозначить границы Андрей.
— Дела подождут, когда речь идет о чести семьи, — Клавдия Петровна демонстративно открыла блокнот. — Лида, дорогая, ты ведь у нас ценишь справедливость?
— Я ценю здравый смысл, — ответила я, стараясь сохранять голос ровным.
— Вот и отлично. Давайте считать. За последние три года. Твоей матери на Новый год — набор дорогой косметики. Моя доля — коробка конфет и крем для рук. Разница — три тысячи четыреста рублей. Записываем.
— Мама, ты серьезно ведешь учет подарков? — Андрей вскочил с места.
— Сядь! — прикрикнула свекровь. — Да, веду. Чтобы знать, сколько весит твоя любовь к матери в денежном эквиваленте. Идем дальше. Прошлый март. Галине — ортопедический матрас. Мне — подписка на журнал «Здоровье». Разница — двенадцать тысяч.
— У мамы грыжа была! — выкрикнула я. — Ей спать было не на чем!
— А у меня душа болит! — парировала Клавдия Петровна, даже не подняв глаз от своих записей. — Итого, с учетом этой злополучной стиральной машины, ваш дефицит перед моей стороной составляет сорок восемь тысяч шестьсот рублей. Плюс индексация за моральный ущерб.
— И как же нам погасить этот «долг»? — с иронией спросила я, хотя внутри всё клокотало.
— Я всё продумала, — свекровь победно захлопнула блокнот. — Мне не нужны ваши подачки в виде сковородок. Я присмотрела участок. СНТ «Рассвет». Шесть соток, домик требует ремонта, но земля — золото.
— Миллион двести, — глухо произнес Андрей, который, видимо, уже видел ссылку в мессенджере.
— Именно! — просияла Клавдия Петровна. — Вы вносите первый взнос — те самые пятьдесят тысяч, которые «случайно» нашлись для тёщи. А остальное оформите в рассрочку. По пять тысяч в месяц — для вас это пыль, а для матери — спасение от городского смога.
— Мама, у нас кредит за машину и ипотека! — Андрей ударил кулаком по столу. — Какая дача?
— Значит, тёще — чистые простыни, а матери — гроб в душной квартире? — она театрально прижала платок к глазам. — Так и запишем: «Сын отказал в глотке воздуха».
Прошла неделя. Мы пытались игнорировать звонки, но Клавдия Петровна перешла к тяжелой артиллерии. В среду вечером она возникла на пороге нашей квартиры без предупреждения. Лицо её сияло, как начищенный самовар.
— Не ждали? — она по-хозяйски прошла на кухню. — А я с добрыми вестями. Вопрос с первым взносом решен.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Откуда деньги, Клавдия Петровна? Вы клад нашли?
— Зачем клад, когда есть совестливые люди? — она присела на край стула. — Я вчера съездила к Галине.
Я выронила кружку. Осколки разлетелись по ламинату, но я даже не вздрогнула.
— Вы... вы были у моей мамы? — прошептала я.
— А как же. Мы посидели, чаю попили. Я ей всё объяснила. Сказала: «Галя, дети из-за твоей прихоти в долгах как в шелках, Андрей по ночам не спит, Лидочка исхудала. А мне участок нужен — последний шанс здоровье поправить».
— И что она? — Андрей вышел в коридор, его лицо было белее мела.
— Галина — святая женщина, не то что некоторые, — свекровь метнула в меня короткий взгляд. — Она сразу всё поняла. Сказала, что ей эта машина поперек горла встанет, если из-за неё семья рушится. В общем, она её завтра возвращает. Чеки у неё, коробку она еще не сожгла.
— Она возвращает подарок? — голос Андрея задрожал.
— Да! — торжествующе воскликнула Клавдия Петровна. — Деньги заберете из магазина и завтра же отвезем их продавцу участка. Я уже договорилась, нас ждут к полудню. Видите, как всё просто, когда люди умеют договариваться?
— Убирайся, — тихо сказал Андрей.
— Что ты сказал, сынок? — свекровь недоуменно захлопала ресницами.
— Я сказал: пошла вон отсюда! — рявкнул Андрей так, что зазвенели стекла в буфете. — И ключи оставь на тумбочке!
— Ты... ты из-за этой железки на мать орешь? — она вскочила, её лицо исказилось от ярости. — Я баланс восстанавливала! Я о твоем будущем пеклась!
— Ты пошла к пожилому человеку и заставила её чувствовать себя виноватой за нашу заботу? — Андрей сделал шаг к ней, и Клавдия Петровна попятилась. — Ты выманила у неё подарок, чтобы купить себе кусок земли? Ключи на стол. Сейчас же.
Свекровь, дрожащими руками, выудила связку из сумки и с грохотом швырнула её на зеркало в прихожей.
— Пожалеете! — выкрикнула она уже из общего коридора. — Будете локти кусать, когда мать в больницу сляжет! Ироды!
Мы приехали к маме через час. Она сидела в ванной на маленькой табуретке и аккуратно протирала барабан машинки сухой тряпкой. Рядом стоял раскрытый картонный короб.
— Мамочка, ты что делаешь? — я опустилась перед ней на колени.
— Ой, Лидуша, Андрюша... — она виновато улыбнулась, пряча покрасневшие глаза. — Да я вот... решила, что мне и правда «Малютки» хватит. Клава так плакала, говорила, что у неё давление двести, что ей только огород поможет... Не надо из-за меня ссориться, детки. Забирайте её, сдайте. Мне мир в вашей семье дороже.
— Мам, — Андрей обнял её за плечи и уткнулся лбом в её голову. — Прости нас. За то, что допустили это.
— Да чего вы, — она погладила его по руке. — Клава ведь мать, она о своем печется...
— Нет, мам, — отрезал Андрей. — Она печется не о себе. Она печется о том, чтобы у других было меньше. Больше она в этот дом не войдет. И ты — слышишь? — никогда не смей отдавать то, что мы тебе подарили. Это не её дело.
— Но она же обидится... — вздохнула мама.
— Пусть обижается, — я решительно закрыла крышку стиральной машины. — Это её хобби. А твоё хобби теперь — отдыхать, пока техника работает за тебя.
Мы пробыли у неё до поздней ночи. Андрей вынес пустую коробку на помойку, чтобы у мамы даже соблазна не было упаковать подарок обратно. Мы пили чай, смеялись, но в воздухе всё равно висел горький осадок от осознания того, как легко близкий человек может превратить любовь в бухгалтерскую ведомость.
Прошло три месяца. Мы не общались с Клавдией Петровной совсем. Она пару раз присылала Андрею сообщения со скриншотами из своего блокнота, где красной ручкой было подчеркнуто: «Упущенная выгода от непокупки дачи — 1 200 000 руб. Моральный износ матери — бесценно». Андрей просто блокировал эти уведомления.
Но однажды мы столкнулись с ней в гипермаркете электроники. Мы выбирали новый пылесос, а она... она стояла в отделе уцененных товаров и что-то яростно доказывала консультанту.
Увидев нас, она не смутилась. Напротив, выпрямилась, поправила дорогую меховую накидку (которую Андрей купил ей два года назад, но которая, конечно, не перекрыла «долг») и направилась прямо к нам.
— О, золотая молодежь на шопинге! — ядовито пропела она. — Что на этот раз? Посудомойка для Галины? Или, может, личный повар?
— Здравствуй, мама, — сухо ответил Андрей. — Мы покупаем пылесос. Нам. В нашу квартиру.
— Пылесос? — она мгновенно выхватила из сумочки свой блокнот. — Сколько стоит? Восемнадцать тысяч? Так и запишем. Пылесос для Лиды — восемнадцать. А матери на 8 марта вы прислали только курьера с букетом за три тысячи. Дефицит растет, Андрюша. Скоро ты будешь должен мне целое поместье.
— Клавдия Петровна, — я сделала шаг вперед, глядя ей прямо в глаза. — А вы не хотите записать в свой гроссбух стоимость спокойствия вашего сына? Сколько стоит месяц без ваших истерик?
— Ты мне не хами, девка! — шикнула она. — Я жизнь на него положила!
— Ты не жизнь на него положила, — тихо сказал Андрей. — Ты на него смету составила. И знаешь что? Я объявляю себя банкротом.
— В каком смысле? — она нахмурилась.
— В смысле, что твой кредит любви закрыт. Я ничего тебе не должен. Ни по каким спискам. Хочешь считать? Считай. Но только для себя. В моей жизни твоей бухгалтерии больше нет.
Он взял меня за руку, и мы пошли к выходу. Пылесос мы так и не купили — настроение было испорчено окончательно. Обернувшись у касс, я увидела, как Клавдия Петровна стоит посреди зала, прижимая блокнот к груди. Она что-то быстро писала, судорожно оглядываясь по сторонам, словно боялась, что кто-то украдет её драгоценные расчеты.
Вечером мы сидели на балконе. Внизу шумел город, а из ванной доносился знакомый мерный гул — работала наша старая машинка.
— Знаешь, — сказал Андрей, глядя на огни фонарей. — Мне её даже жалко.
— Почему? — удивилась я.
— Потому что она живет в мире, где всё имеет цену, но ничего не имеет ценности. Она никогда не поймет, почему твоя мама была готова вернуть подарок. Она увидит в этом только слабость или тактический ход. Она окружила себя цифрами, чтобы не чувствовать пустоты.
— Думаешь, она когда-нибудь выбросит этот блокнот?
— Нет, Лид. Она с ним и уйдет. Будет предъявлять его апостолу Петру у ворот, доказывая, что ей недодали райских кущ по сравнению со свахой.
Я прижалась к его плечу. Мы зашли в квартиру, и я почувствовала аромат чистого белья — того самого, которое теперь стиралось без скандалов и подсчетов.
Через неделю нам позвонила мамина соседка. Сказала, что видела Клавдию Петровну у их подъезда. Та стояла с линейкой и замеряла ширину новых пластиковых окон, которые мы поставили маме в прошлом месяце. Видимо, в «черной книге» готовилась новая глава под заголовком «Справедливое остекление».
Но нам было уже всё равно. Мы поняли главное: любовь не подлежит аудиту. А те, кто пытается превратить семью в акционерное общество, в итоге остаются единственными владельцами своих пустых и холодных акций.
А как вы считаете, обязаны ли дети соблюдать строгий финансовый паритет в подарках родителям с обеих сторон, даже если нужды у них абсолютно разные?