Кристина приехала в сентябре — с двумя чемоданами, коробкой книг и обещанием, что это на полгода. Максимум.
— Алин, ну куда ей в общагу, она же девочка, — Сергей сказал это вечером, после звонка сестры, уже всё решив. — Комната всё равно пустая.
Комната была не пустая. В ней стоял мой швейный стол, лампа на струбцине и два стеллажа с тканями. Я шила на заказ — не много, но стабильно: шторы, чехлы, иногда детские костюмы к утренникам. Восемь–двенадцать заказов в месяц. Это было моё рабочее место.
За два дня до приезда Кристины я перенесла стол на кухню, ткани — в кладовку, лампу — на подоконник в спальне. Сергей помог вынести стеллаж, сказал «спасибо, Алин» и больше к этой теме не возвращался.
Кристина вошла, оглядела комнату, потрогала занавеску и спросила:
— А Wi-Fi тут нормальный ловит?
Первый месяц я списала на адаптацию.
Кристина училась на третьем курсе, пары у неё начинались к одиннадцати. Просыпалась она в девять, выходила из душа в половине десятого и садилась завтракать. К тому времени я уже два часа была на ногах: завтрак Сергею к семи, обед ему с собой, потом уборка, стирка, продукты.
Кристина ела молча, листала телефон. Тарелку оставляла на столе. Не мыла — ни разу.
Я не считала это проблемой. Я считала, что человеку нужно время привыкнуть.
Через три недели Кристина впервые сказала:
— Алин, а можно завтра не овсянку? Мне от неё тяжело.
Я сварила рисовую кашу. Кристина съела три ложки, отодвинула тарелку и достала из сумки круассан из кофейни. Съела его над моей кашей, стряхивая крошки в тарелку.
Я промолчала. Но в тот день завела тетрадку.
Обычную тетрадь в клетку, сорок восемь листов. На первой странице написала: «Сентябрь». Ниже — столбцы: дата, продукты, сумма, примечание.
Я не знала, зачем мне это. Просто хотелось видеть цифры.
К середине октября я увидела.
Расходы на еду выросли на одиннадцать тысяч. Кристина ела дома завтрак, обед и ужин. Не все дни, но большинство. Она не покупала продукты — ни разу. Не предложила денег — ни разу. Не спросила, сколько это стоит, — ни разу.
Зато она говорила:
— Алин, а можно не так много лука? Я чувствую, когда много.
— А курицу можно в духовке? В сковородке масло, мне от него кожа портится.
— А суп можно без картошки? Я сейчас без глютена стараюсь.
В картошке нет глютена. Но я не стала спорить. Я просто записала в тетрадь: «15.10 — К. попросила суп без картошки. Купила цветную капусту — 189 руб.».
Сергей ужинал, хвалил, говорил «вкусно», целовал меня в висок. Кристина ела, не поднимая глаз от телефона, и уходила в комнату.
Тарелку по-прежнему не мыла.
В ноябре я попробовала поговорить с Сергеем.
Не про деньги — про участие. Сказала, что Кристина могла бы покупать хотя бы хлеб и молоко. Или мыть за собой. Или раз в неделю готовить что-нибудь простое. Она взрослый человек, двадцать два года.
Сергей отложил телефон, посмотрел на меня, как на человека, который сказал что-то неловкое при гостях.
— Алин, она студентка. Она на нашем попечении. Мы взрослые люди, у нас квартира, нормальная кухня. Нормальная семья не считает копейки за тарелку супа.
Я запомнила эту фразу.
Записала в тетрадь. Не в столбец расходов — в поле «примечание». Просто чтобы не забыть.
В декабре Кристина перестала даже благодарить.
Раньше она хотя бы говорила «спасибо» — коротко, не глядя, на ходу. К декабрю и это ушло. Она садилась за стол, ела, вставала, уходила. Если еда была не по вкусу, она просто оставляла тарелку полной и брала из холодильника йогурт. Мой йогурт, купленный на мои деньги.
Двадцатого декабря я готовила к новогоднему столу — пробный прогон, потому что ждали гостей. Стояла у плиты четыре часа. Запекла утку, сделала салат, испекла пирог с яблоками.
Кристина пришла в восемь вечера, заглянула в кастрюлю, понюхала.
— Утка? С апельсином? Фу, я такое не ем. А нормальная еда есть?
Я стояла с полотенцем в руках, в фартуке, с ожогом на запястье от противня. Сергей сидел за столом. Он слышал. Он не сказал ни слова.
Кристина достала телефон, открыла приложение доставки и заказала себе роллы. На карту Сергея — семейную карту, к которой он дал ей доступ «на всякий случай, если ей срочно что-то понадобится».
Роллы стоили девятьсот тридцать рублей. Я увидела уведомление на своём телефоне — карта была привязана и ко мне.
Записала в тетрадь: «20.12. К. отказалась от ужина. Заказала роллы — 930 руб. Сем. карта. С. молчал».
Новый год прошёл шумно. Гости были — сестра Сергея Таня, та самая мать Кристины, с мужем. Пришли с бутылкой вина и тортом из магазина. Я готовила два дня.
За столом Таня сказала:
— Алин, спасибо тебе, что присматриваешь за Кристиночкой. Мы так спокойны, что она у вас.
Кристина в это время сидела рядом и выбирала из салата оливки, складывая их на край тарелки.
— Мам, я не «у них». Я тут живу. Это разные вещи.
Таня засмеялась. Сергей тоже. Я не засмеялась.
Я подумала: она тут живёт. В моей бывшей рабочей комнате. Ест мою еду. Не платит. Не моет. Не покупает. Не благодарит. И говорит — «я тут живу».
В тетради после праздников я подвела итог за четыре месяца. Продукты сверх обычного — сорок одна тысяча шестьсот рублей. Коммуналка — я не считала, потому что платили мы с Сергеем поровну. Но воду Кристина лила не свою.
Я добавила отдельную строку: «Потеря рабочей комнаты. Минус 2–3 заказа в месяц. Примерно 8 000–12 000 руб./мес.». За четыре месяца — от тридцати двух до сорока восьми тысяч.
Общий ущерб за четыре месяца, по минимальной оценке: семьдесят три тысячи рублей.
В январе Кристина позвала подругу.
Не спросила — позвала. Подруга пришла вечером в субботу. Я узнала об этом, когда вышла на кухню и увидела двух девушек, которые жарили сырники на моей сковороде. Из моих продуктов. Молоко, яйца, творог, мука — всё из холодильника.
— Ой, Алин, познакомьтесь — это Даша. Мы тут перекусим немного, ладно?
Даша улыбнулась. Сковорода дымилась — они забыли включить вытяжку.
Я улыбнулась в ответ, включила вытяжку и ушла в спальню.
Сергей лежал с планшетом.
— Серёж, она привела подругу и готовит из наших продуктов.
— Ну и что? Девчонки сырники жарят, трагедия.
— Она не спросила.
— А должна? Это её дом тоже, Алин. Хватит из всего делать проблему.
Я села на кровать. Посмотрела на стену. На стене висела полка, на которой раньше стоял мой манекен. Теперь полка была пустая.
Я достала тетрадь. Записала: «18.01. Подруга К. Сырники из наших продуктов. Без спроса. С. сказал — "это её дом тоже"».
В феврале я перестала покупать Кристине отдельные продукты.
Раньше я брала то, что она просила: безлактозное молоко, гранолу, авокадо, лосось для поке. Я не покупала это для себя — я покупала это для неё, потому что она «не ела обычную еду».
В феврале я перестала. Купила обычные продукты: гречку, курицу, картошку, морковь, лук, молоко, хлеб, яйца, масло. То, что ела наша семья до Кристины.
Через три дня Кристина открыла холодильник, постояла минуту и сказала:
— А нормальных продуктов нет? Тут один гарнир.
— Есть курица. Могу сделать котлеты.
— Котлеты? Серьёзно? Мне двадцать два, а не пятьдесят.
Я стояла у раковины, мыла кастрюлю. Руки были в пене. Я не обернулась.
— Готовь сама что хочешь. Продукты в магазине.
Кристина хмыкнула, достала телефон и заказала поке с лососем. На семейную карту. Тысяча двести рублей.
Я записала.
Развязка пришла в конце февраля, в четверг.
Я приготовила борщ. Большую кастрюлю — на три дня. Говядина, свёкла, капуста, зажарка, чеснок, сметана. Четыре часа у плиты.
Пришла с работы — Кристина работала два дня в неделю в кофейне, — увидела борщ, подняла крышку, посмотрела.
— Борщ? Опять? Мы это каждую неделю едим.
— Не каждую. Раз в две недели.
— Ну всё равно. Можно было что-нибудь поинтереснее.
Она поставила крышку обратно, достала телефон и начала листать доставку.
Я сказала:
— Кристин, если закажешь на семейную карту, я спишу с тебя.
Она подняла глаза. Впервые за месяцы посмотрела на меня прямо.
— С меня? Списать? За что?
— За еду, которую ты заказываешь на нашу карту.
— Это карта Серёжи. Он мне разрешил.
— На карту поступает моя зарплата тоже.
Она пожала плечами, нажала «Заказать». Том-ям, четыреста семьдесят граммов. Тысяча сто рублей.
Я вытерла руки, достала тетрадь из ящика, положила на стол.
— Сядь.
— Зачем?
— Сядь, пожалуйста.
Кристина села, потому что я сказала это тихо, но таким голосом, которым раньше не говорила. Она привыкла к моему мягкому тону. Этот был другой.
Я открыла тетрадь на первой странице.
— Сентябрь. Дополнительные расходы на продукты — восемь тысяч четыреста. Октябрь — одиннадцать тысяч двести. Ноябрь — десять тысяч восемьсот. Декабрь — одиннадцать тысяч двести. Январь — тринадцать тысяч четыреста. Февраль — пока девять тысяч шестьсот, но месяц не кончился.
Кристина смотрела на тетрадь.
— Ты записывала?
— Каждый день.
— Это… ненормально.
— Ненормально — жить пять месяцев бесплатно, не покупать продукты, не готовить, не мыть посуду и говорить «фу» на чужой борщ.
Она встала.
— Я расскажу Серёже.
— Расскажи.
Сергей пришёл в семь. Кристина перехватила его в коридоре. Я слышала из кухни:
— Серёж, она мне тут бухгалтерию развела, как будто я приживалка.
Сергей вошёл на кухню. Тетрадь лежала на столе. Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Алин, что это?
— Расходы.
— Зачем?
— Потому что ты сказал, что нормальная семья не считает копейки за тарелку супа. Я и не считала — копейки. Я считала тысячи.
Он сел. Взял тетрадь. Листал. Я видела, как двигаются его глаза: строчка за строчкой, столбец за столбцом.
— Сорок одна тысяча за продукты?
— Шестьдесят четыре тысячи шестьсот. Пять месяцев. И это только еда. Без комнаты, без воды, без света, без того, что я потеряла заказы, потому что отдала ей рабочее место.
— Какие заказы?
— Шитьё. Я шила в той комнате. Сейчас шью на кухне, когда кухня свободна. То есть почти никогда.
Он закрыл тетрадь. Кристина стояла в дверях.
— Серёж, это просто мелочи. Ну еда, ну подумаешь.
— Шестьдесят четыре тысячи — это не мелочь, Кристин.
— Это за пять месяцев! Разбросай — это копейки.
Я не стала спорить. Я открыла телефон и показала Сергею выписку по семейной карте. Итого — тридцать одна тысяча восемьсот. Все Кристинины. Все — вместо еды, которую я готовила.
— Тридцать одна тысяча на доставку. Вместо борща, от которого «фу».
Сергей посмотрел на племянницу. Впервые за пять месяцев он посмотрел на неё не как дядя, а как человек, чью карту тратят без спроса.
— Кристин, тридцать одна тысяча — это доставка?
— Ну не за раз же! Это по чуть-чуть!
— По чуть-чуть — это тридцать одна тысяча за пять месяцев. Плюс шестьдесят четыре за продукты. Плюс комната.
— Вы же сами предложили!
— Я предложил пожить. Не питаться за наш счёт, заказывать доставку на мою карту и говорить Алине, что борщ — это «фу».
Кристина покраснела. Она потянулась к телефону — рефлекс, спрятаться в экран.
— Я позвоню маме.
— Звони, — сказала я. — Только покажи ей тетрадь. Всю.
Таня позвонила через двадцать минут. Сергей взял трубку, включил громкую связь.
— Серёж, что вы там устроили? Ребёнок в слезах.
— Ребёнку двадцать два. Она живёт у нас бесплатно пять месяцев, не платит, не готовит, не убирает, заказывает еду на мою карту и жалуется на то, что Алина варит.
— Ну и что? Она же студентка! Ей учиться надо, а не по кухне бегать!
— Тань, шестьдесят четыре тысячи на продукты. Тридцать одна — на доставку. Алина потеряла рабочую комнату и заказы. Если хочешь — возьми Кристину к себе.
Пауза.
— Мы живём в однушке, ты знаешь.
— А мы живём в двушке, и вторая комната — рабочее место моей жены.
Таня сказала что-то про семью, про стыд, про то, что родные так не поступают. Сергей слушал, я стояла у стены и молчала. Потом он сказал:
— Тань, нормальная семья не считает копейки за тарелку супа. Помнишь? Ты мне это говорила. И я это повторил Алине. А теперь я вижу тетрадь, и в ней — не копейки. Кристине нужно съехать до конца месяца.
Таня бросила трубку.
Кристина съехала третьего марта.
Не первого — первого она ещё торговалась. Говорила, что ей некуда, что общежитие плохое, что она не может вот так. Я не спорила. Я молчала. Сергей тоже.
Второго марта Таня прислала сообщение: «Нашла ей комнату у знакомых. Три тысячи в месяц плюс коммуналка. Довольны?»
Я не ответила. Ответил Сергей: «Спасибо. Пусть пришлёт адрес, помогу вещи отвезти».
Третьего марта Кристина собрала чемоданы. Те же два, что пять месяцев назад. Коробку с книгами. Свой кофейный стаканчик, который стоял в кухне на подоконнике.
В дверях она сказала:
— Я не думала, что вы будете считать.
— Мы и не считали. Потом начали.
Она ушла. Дверь закрылась.
Вечером я разобрала комнату. Вытащила из кладовки стеллажи, поставила швейный стол у окна, повесила лампу. К ночи комната была моей.
Сергей стоял в дверях и молчал.
— Алин, я не думал, что это столько.
— Я знаю.
— Мне стыдно.
— Мне тоже. Я терпела пять месяцев, вместо того чтобы показать тетрадь в октябре.
Он кивнул. Не обнял, не начал мириться — просто кивнул. Мы разошлись по делам.
На следующий день я сменила пароль на семейной карте и убрала доступ для третьих лиц. Сергей не спросил зачем.
Через неделю пришёл первый заказ — шторы на кухню для женщины из соседнего дома. Я кроила вечером, при хорошем свете, за своим столом, в своей комнате. Было тихо.
Тетрадь я не выбросила. Она лежит в ящике стола — закрытая, исписанная, с итоговой суммой на последней странице.
Кристина больше не приезжала. Таня звонила один раз, на восьмое марта, поздравила сухо. Я поблагодарила, не стала продолжать разговор.
Сергей в конце марта сам приготовил борщ. Не такой, как мой, — он положил слишком много свёклы и забыл чеснок. Но он приготовил его сам, поставил тарелку передо мной и сказал:
— Нормальная семья не считает копейки за тарелку супа. Но хотя бы варит его сама.
Я попробовала. Борщ был слишком сладкий. Я съела всю тарелку.
Можно ли помогать родственникам? Наверное, да. Но помощь — это когда помогают, а не когда обслуживают. И когда человек, которому помогли, хотя бы не морщится на то, что ему сварили.