Ранним утром железнодорожная платформа была окутана таким плотным туманом, что казалось, будто мир за пределами бетонных плит перестал существовать. Я ждал электричку, всматриваясь в серую муть. Когда из темноты вынырнули две тусклые фары, похожие на глаза огромного насекомого, воздух вокруг внезапно завибрировал, став тяжелым и влажным.
Двери с шипением разошлись. Я зашел в вагон первым — по крайней мере, мне так казалось. Но, едва ступив на стертый линолеум, я почувствовал, как по спине пробежал ледяной сквозняк, хотя все окна были наглухо закрыты. В пустом вагоне, у самого окна, уже кто-то сидел.
Она сидела абсолютно неподвижно, глядя в черную пустоту за стеклом. Я замер: я стоял у дверей с самого начала и готов был поклясться — на платформе не было ни души. Через кабину машиниста? Вряд ли. Она выглядела слишком отчужденной.
Я сел наискосок, не в силах отвести взгляд. Незнакомке было около тридцати. Длинные, иссиня-черные волосы тяжелым каскадом падали на плечи, но они казались странно тяжелыми, будто пропитанными маслом или водой. Лицо ее пугало своей фарфоровой белизной, граничащей с мертвенной синевой, а на губах застыла едва заметная, лишенная жизни полуулыбка.
Странная деталь: От нее не исходило тепла. Вообще. Воздух в радиусе двух метров вокруг нее казался застывшим, как в морозильной камере. У нее не было с собой ни сумки, ни телефона — только легкое ситцевое платье, по подолу которого медленно расплывались темные влажные пятна, хотя дождя утром не было.
К моменту отправления вагон заполнился. Но происходило нечто необъяснимое. Пассажиры заходили, озирались в поисках свободных лавок, но никто — абсолютно никто — не садился рядом с ней. Люди инстинктивно жались друг к другу, предпочитая стоять в проходе, но пространство вокруг девушки оставалось пустым. Казалось, их чувства просто «вырезали» её из реальности.
Когда пошла контролерша, я затаил дыхание. Но женщина в форменной жилетке прошла мимо незнакомки, едва не задев её плечом, и даже не повернула головы. Для неё это место было абсолютно пустым. В тот момент я почувствовал запах — резкий, тошнотворный аромат речной тины и застоявшейся воды.
Моя станция. Электричка начала замедлять ход, издавая надрывный, почти человеческий вскрик тормозов. Девушка резко, рывком, встала. На мгновение её взгляд — холодный, как дно колодца — полоснул по моему лицу. В её зрачках не отражался свет ламп, там была лишь бесконечная, безмолвная глубина.
Она не пошла к выходу в тамбур, а просто шагнула в сторону межвагонного перехода и исчезла за дверью. Но когда я сошел на платформу, она уже стояла там, впереди меня. Невероятно высокая — почти на голову выше меня, — она двигалась странной, плывущей походкой, не касаясь, казалось, подошвами гравия. Слышен был только хруст моих шагов. Её шаги были беззвучны.
Мы были одни на этой станции. Десять минут пути до берега превратились в сюрреалистичный кошмар. Сколько бы я ни ускорял шаг, расстояние между нами оставалось неизменным — ровно пятьдесят метров. Я пытался окликнуть её, но голос застревал в горле, превращаясь в невнятный хрип, словно легкие наполнились водой.
Она остановилась у самой кромки воды, там, где камыши густо переплелись с корнями старых ив. Я замер выше по течению. Стоило мне на секунду отвернуться, чтобы сбросить рюкзак, как берег опустел. Она не ушла, не скрылась в лесу — она просто растворилась, оставив на прибрежной гальке лишь цепочку мокрых следов, которые вели в воду... и обрывались там, где начиналась глубина.
Рыбалка была испорчена. Руки дрожали, а чувство чужого взгляда из-под воды не покидало ни на миг. Вскоре из тумана показался местный старик-рыболов. Он долго смотрел на меня, а потом глухо произнес:
— Не стой здесь, сынок. Девять дней назад тут девка утопла. Высокая такая, черноволосая. Говорят, из города приехала, спрыгнула с моста или оступилась — никто не видел. Только сегодня девятины её. Душа неприкаянная путь свой последний совершает, ищет, кто бы на неё посмотрел, чтобы в мире живых задержаться.
Старик перекрестился и добавил тише:
— Тело так и не нашли. Река здесь коварная, с двойным дном. Видать, затянуло её под коряги, так и спит там в холоде.
В тот день вопреки всем ожиданиям у меня не случилось ни одной поклевки. Да и какая рыба пойдет на крючок, когда в воде, под слоем ила, возможно, открыты те самые стеклянные глаза? Больше я на ту реку не ездил. Но по ночам мне иногда снится звук капающей воды и высокая тень, стоящая в конце длинного, пустого вагона.