«ХОЗЯИН ГОР»
1.
Горы здесь стояли с начала времён. Хребет тянулся на сотни километров — зубчатый, тёмный, поросший кедрачом и лиственницей, с вечными снежниками на северных склонах. Местные народы — эвенки, тофалары — называли этот хребет «Саянский камень» и верили, что внутри гор живёт дух-хозяин. Старый, мудрый и страшный. Он смотрит за зверем, за птицей, за водой и за людьми, которые осмеливаются ходить по его земле.
В верховьях реки Кизир, там, где тропа кончалась и начинались только звериные переходы, стояла охотничья избушка. Её построили ещё геологи в шестидесятых, потом забросили, потом охотники приспособили под базу. Стены из лиственничного кругляка, крыша из бересты, внутри — нары, печь-буржуйка, на стенах — старые газеты и лосиные рога. Сюда раз в год — в сентябре, перед пушным сезоном — приезжал охотник Тимофей. Один.
Тимофею Трифоновичу Морозову было пятьдесят лет, но выглядел он на все шестьдесят: сутулый, жилистый, с лицом, выдубленным ветрами и солнцем, с глазами, которые смотрели всегда чуть прищурясь, как у зверя. Он родился в посёлке при геологоразведочной партии, отец погиб в горах — сорвался с перевала, — мать спилась и умерла к его пятнадцати годам. Тимофей работал на прииске, грузчиком, лесником, а потом ушёл в охотники. Ни жены, ни детей, ни дома — только избушка в горах и тайга, в которой он знал каждую тропу, каждый ручей и каждого зверя.
Людей он не любил. Люди шумели, врали, воровали. Звери были честнее. Если зверь хочет тебя съесть — он идёт и ест. Если убегает — значит, боится. Никакой фальши. Поэтому Тимофей разговаривал с лесом, с рекой, с ветром. И иногда ему казалось, что ветер отвечает. Не словами — движением. Шевельнёт кедровую ветку, тронет за плечо — иди туда, там зверь. Или не ходи, там пропасть.
Осенью того года Тимофей пришёл в избушку раньше обычного — в августе. Что-то толкало его в спину. Он не мог объяснить, но всё время оглядывался на хребет. Там, в чёрных скалах, что-то происходило. И это что-то требовало его присутствия.
2.
Первый снег выпал в конце августа — ранний, злой, как хозяйка неласковая. Он растаял за день, но Тимофей понял: зима будет тяжёлая. Завалил дров побольше, начистил ружьё, починил петли на дверях и пошёл проверять капканы. Шёл по распадку, где текла речка Медвежья, и вдруг услышал: скулёж. Не волчий, не собачий — тоньше, жалобнее. Он поднял голову, присмотрелся.
На камне, на большом сером валуне, покрытом лишайником, лежал медвежонок. Маленький, бурый, с рыжим загривком. Лежал на боку, лапы свесились, живот вздымается — дышит. Рядом, шагах в двадцати, валялась берлога — старый кедр, под корнями которого земля была выскребена когтями. Видно, медведица с детёнышем залегла рано — неурожайный год, орехов мало, кедрач голодный. И тут — оползень. Часть склона сползла после ливня, привалила берлогу. Медведица выбраться не смогла — лежит под землёй, мёртвая уже, наверное, задохнулась. А медвежонок вылез — маленький, беспомощный, голодный.
Тимофей присел на корточки, осмотрел зверя. Тот был слаб — рёбра торчат, шерсть тусклая, из глаз — гной. Возраст — месяца три, не больше, а должен быть бодрый, упитанный. Встал бы — и не выжил.
— Мать у тебя, — сказал Тимофей. — Как же ты без матери?
Медвежонок открыл глаз — один, второй не открывался совсем. Посмотрел. Взгляд у него был не звериный — человеческий. Обиженный, жалобный, просящий.
— Эх, — сказал Тимофей и снял с плеча мешок.
В мешок медвежонок влез едва — зато было тепло. Тимофей взвалил его на спину и понёс к избушке. Тот не брыкался, не царапался — только дышал часто-часто, тыкаясь носом в Тимофееву шею.
— Медвежатник, — проворчал Тимофей. — Будет у меня изба медвежья.
3.
Первые две недели Тимофей думал, что медвежонок сдохнет. Тот отказывался от еды, пил только воду, лежал у печки и не вставал. Тимофей слизывал с пальца мёд (у него был запас — пасека внизу, у лесников), совал в пасть — медвежонок лизал, засыпал. На третий день он съел каши. На пятый — начал пить молоко (Тимофей сгонял в деревню, двадцать километров пешком, купил козьего молока). На десятый — встал. Встал, зашатался, сделал шаг, ещё шаг — и упал. Но встал снова.
— Живучий, — сказал Тимофей. — Назову тебя Живуль.
Живуль привыкал быстро. Уже через месяц он бегал за Тимофеем хвостом, как собака. Когда охотник рубил дрова — сидел рядом и смотрел. Когда чинил сети — лез лапой в мотки и путал. Когда садился ужинать — утыкался носом в колено и ждал, когда дадут кусок хлеба с мёдом. Он был смешной, неуклюжий, с огромными лапами и ушами, как лопухи.
— Ростёшь ты, — удивлялся Тимофей, гладя медведя. — Вот уже до стола дорос. А скоро меня перерастёшь.
Живуль не уходил. Он ночевал в сенях, но утром, когда Тимофей открывал дверь, оказывался на пороге — стоял на задних лапах, передние вытянув вперёд, словно обнимать лез. Тимофей тискал его, чесал за ухом, и медвежонок урчал. Урчал по-кошачьи, только громче и основательнее.
— Медведь, а ведёшь себя как кот, — смеялся Тимофей.
4.
Зима пришла в конце октября, как и предсказывал Тимофей. Ударили морозы под сорок, снег выпал по пояс, избушку завалило почти до крыши. Тимофей отгребался лопатой, топил печь дважды в день, а Живуль лежал у печки, на медвежьей шкуре (настоящей, старой, ещё от отца осталась), и грелся. Иногда — вылезал на мороз, бегал по сугробам, катался с горки, пил снег и возвращался, облепленный инеем, как пришелец из сказки.
— Ты бы спать, мишка, — говорил Тимофей. — В берлогу тебе надо. А ты всё по снегу скачешь.
Живуль не спал. Ему было хорошо. В избе тепло, еда есть — каша, рыба, мясо, мёд. Зачем спать, когда можно жить?
Тимофей не знал, что делать. Медведи, которые не залегли в берлогу, в тайге долго не живут — либо становятся шатунами и нападают на всё, либо замерзают. Но Живуль был ручной. Он не хотел быть диким. Он хотел быть с человеком.
В декабре случилось то, чего Тимофей боялся больше всего. Он пошёл на охоту — за соболем, далеко вверх по течению Кизира. Ушёл на три дня, оставил Живулю еды, воды и сказал:
— Сиди, не выходи. Вернусь.
Но Живуль не послушал. Он пошёл следом. По снегу, по замёрзшей реке, через перевал. Он шёл по запаху — Тимофей пах мылом, дымом, хвоей. И в какой-то момент заблудился. Снег шёл три дня подряд, заметал следы, и на четвёртый день маленький медвежонок остался один. В тайге. В метель. Без еды, без тепла, без человека.
Тимофей нашёл его на пятый день. Живуль лежал под кедром, в сугробе, замёрзший, белый от снега. Он дышал редко-редко. Тимофей подхватил его, сунул за пазуху (медвежонок уже влезал туда с трудом), побежал к избушке. Всю дорогу шептал:
— Не смей умирать, дурак. Не смей. Ты мой теперь. Понимаешь? Мой.
Живуль не умер. Он отлежал сутки у печки, отогрелся, выпил три миски тёплого молока и уснул на коленях у Тимофея. И снилось ему, наверное, что-то хорошее — потому что во сне он улыбался.
5.
Так они прожили зиму. Весной Живуль подрос — стал размером с годовалого телёнка, шерсть у него залоснилась, когти отросли, и он начал пробовать мир на вкус — погрыз дверной косяк, сломал полку с мисками, выкопал яму в полу. Тимофей ругался, но не зло. Он тоже привык. Живуль был его семьёй. Единственной, оставшейся на этом свете.
Летом Тимофей решил выпустить его на волю. Привёл в тайгу, туда, где малина, где ручьи, где полно ягод и рыбы. Сказал:
— Живи, Живуль. Ты большой уже. Тебе в лесу надо.
Медведь отошёл на пару шагов, сел на задние лапы, посмотрел на Тимофея. Потом встал, вернулся и ткнулся носом в ладонь.
— Не хочешь, — вздохнул Тимофей. — Ну и чёрт с тобой. Живи у меня.
Они вместе ходили в тайгу. Тимофей ставил капканы, Живуль ловил рыбу в реке — лапой, с размаху, как заправский рыбак. Он ел ягоды с кустов, ел муравьёв (раскапывал муравейники, после чего Тимофей чесал его за ухом и говорил: «Ну ты и дурень»), ел грибы — сырые, целыми корзинами. Он был счастлив. И Тимофей был счастлив.
В августе случилась беда. К Тимофею пришли люди. Не лесники, не свои — чужие. Трое, с рюкзаками, с ружьями, с лицами, обожжёнными не таёжным солнцем, а городскими лампами.
— Ты, говорят, медведя ручного держишь, — сказал старший, с красным носом и мешками под глазами. — Продай. Триста тысяч даём.
— Не продаётся, — ответил Тимофей. — Уходите.
— Восемьсот, — сказал второй, помоложе. — Хватит тебе.
Тимофей взял ружьё.
— Уходите, — повторил он. — Добром говорю.
Они ушли. Но вернулись через неделю — с подмогой. Пятеро. С вертолётом. С ружьями побольше.
6.
Вертолёт сел на поляне в двух километрах от избушки. Тимофей услышал шум, понял: не за тем прилетели. Он вышел на крыльцо, встал, заслоняя собой дверь. Живуль сидел внутри — большой уже, взрослый медведь, килограммов под двести, с тяжёлой головой и маленькими, умными глазами.
— Дядя Тимофей, — крикнул старший (тот, с красным носом), — не дури. Медведь государственный, у тебя документов нет. Мы его по закону изымаем.
— Какой закон, — усмехнулся Тимофей. — Уйди, грешник.
Они не ушли. Подъехали на вездеходе, двое с ружьями встали по сторонам, один с верёвкой полез вперёд. Тимофей выстрелил в воздух. Они выстрелили в ответ — по избе, по стене, по двери. Пуля прошла через плечо Тимофея — он упал, уронил ружьё.
И тут из избы вышел Живуль.
Он вышел медленно, на задних лапах, и глянул на людей. Глянул тем взглядом, который заставляет даже самых наглых вспомнить, что они всего лишь мясо. Медведь рыкнул — низко, с хрипом. И пошёл.
Люди побежали. Бросали ружья, бросали вездеход, лезли в вертолёт. Вертолёт взлетел, когда Живуль уже вцепился в лопасть шасси — оторвал кусок железа, как бумагу. Он стоял на поляне, смотрел в небо и рычал. Рычал так, что у Тимофея, истекающего кровью, мурашки бежали по спине.
— Хозяин, — прошептал он. — Настоящий хозяин.
7.
Тимофей выжил. Живуль привёл его к избушке, уложил на нары, зализал рану — языком, грубым, шершавым, но как ни странно рана после этого зажила быстрее. Тимофей пролежал месяц, встал, подвязал плечо. И сказал медведю:
— Надо нам уходить. Люди не успокоятся. Они таких, как ты, любят. На стенку вешают.
Они ушли в тайгу. В самые верховья Кизира, где нет ни троп, ни людей, ни вертолётов за пятьдесят километров. Там стояла заброшенная геологическая избушка — ещё старше, ещё крепче. Тимофей настрогал дров, наносил воды, постелил на нары. Живуль вошёл следом, понюхал углы, одобрил.
— Тут и жить будем, — сказал Тимофей. — Пока нас не забыли.
Они прожили там три года. Тимофей старел, болел, но не жаловался. Живуль вырос в настоящего матёрого медведя — триста килограммов, клыки как ножи, лапы как лопаты. Он ходил с Тимофеем на охоту, приносил в зубах кабанов, ловил рыбу, заготавливал кедровые шишки. Он был ему и сыном, и братом, и помощником. И никто не осмеливался подойти к их избушке — даже звери обходили стороной.
8.
Тимофей умер в апреле, когда снег растаял и зажурчали ручьи. Он сидел на крыльце, гладил Живуля по голове и говорил:
— Спасибо тебе, Живуль. Спасибо за всё. Если бы не ты, помер бы я давно, один. А ты живым меня сделал. Понимаешь? Живым.
Медведь сидел, опустив голову, и слушал. Тимофей закрыл глаза, рука его упала на густую медвежью шерсть — и замер.
Живуль ждал три дня. Сидел рядом, не ел, не пил. На четвёртый день он вырыл яму — огромную, глубокую, как берлога. Ухватил Тимофея зубами за воротник, перенёс, положил в яму. Засыпал. Землёй, камнями, ветками. А сверху положил большой белый камень — как надгробие.
И ушёл в тайгу.
9.
Прошли годы. Лесники рассказывали: в тех местах, в верховьях Кизира, больше не селится ни один охотник. Говорят, там бродит огромный бурый медведь с седой мордой и белым пятном на груди. Он не нападает, не пугает, не ревёт. Он ходит по одним и тем же тропам — от старой избушки к старой избушке, от камня к камню. А иногда — садится на склоне хребта и смотрит вниз, на долину. Туда, где в синей дымке угадываются крыши посёлка, дороги, люди. Смотрит долго, а потом уходит.
Говорят, это тот самый Живуль. Он помнит. И будет помнить всегда.
Эвенки говорят: нельзя убивать хозяина гор. Если убьёшь — земля перестанет родить. Если прогонишь — реки уйдут под землю. А если полюбишь — он будет с тобой до конца твоих дней. И после конца — тоже.
Живуль не умер. Он стал духом Саянского камня. Он ходит по тайге, проверяет свои владения, проверяет зверей и людей. И когда кто-то теряется в горах, когда остаётся один, замёрзший, без надежды — к нему выходит из тумана огромная тень. Она ведёт его к тропе. Или к избушке. Или просто садится рядом и греет своим дыханием.
Потому что так однажды сделали для него. И он помнит. Всегда.
Конец.