К концу зимы Полина готовится к родам, и в доме царит мирное ожидание. Вдруг приходит письмо от волостного писаря: муж Иван, пропавший без вести на войне, объявился в госпитале и скоро вернётся в деревню. Полина в отчаянии, Марья Степановна плачет от радости и горя. Никита собирает вещи, чтобы уйти, но Полина запрещает ему: «Ты — отец моего ребёнка. Останься. Всё решим вместе».
Зима в тот год стояла суровая, с трескучими морозами и вьюгами, которые заносили избы по самые окна. По ночам выли волки в лесу, и Полина, просыпаясь от этих зловещих звуков, крестилась и шептала молитву. Ребёнок в ней шевелился теперь часто и сильно, и она уже привыкла к этим толчкам, даже радовалась им — значит, дитя живёт, крепнет, готовится в мир.
Никита почти не отходил от неё, работал по хозяйству, чинил всё, что мог, и даже вырезал из дерева погремушку — забавного конька с гривой и хвостом. Полина смеялась, глядя на эту игрушку, но смех её был невесёлым — внутри затаилась тревога, которую она не могла объяснить ни себе, ни ему. Тоска какая-то непонятная, предчувствие, от которого сжималось сердце.
— Ты чего, Поля? — спрашивал Никита, замечая её задумчивость. — Родов боишься?
— Не родов, — отвечала она. — А так... беспокойно мне. Будто неладное на пороге.
— Бог милостив, — успокаивал он. — Всё обойдётся.
Марья Степановна тоже готовилась к внуку — перестирала старые пелёнки, сшила распашонку, достала из сундука люльку, в которой качали ещё мужа Полины — Ивана. Полина взяла эту люльку, гладила её, и горько ей становилось: милый, добрый Ваня, где ты? Помнишь ли эти доски, на которых сам спал? Знаешь ли, что жена твоя носит под сердцем чужое дитя? И что делать — не знает.
В конце февраля, когда начались оттепели и снег на крышах закапал, пришла весть. Её привёз всё тот же Федот Панкратыч — запыхавшийся, взволнованный, не разуваясь, вбежал в избу.
— Марья Степановна! — закричал он с порога. — Полина! Весточка Ивану-то! Жив он! Объявился!
Полина сидела у печи, вязала шерстяной носок. Услышав эти слова, она уронила вязание на пол, побелела, как скатерть.
— Что ты сказал? — переспросила она. — Кто жив?
— Иван, муж твой! Письмо из госпиталя — в волости лежит. Пишут, что ранен, но живой. Скоро, говорят, привезут. Очухался, писать научился. О вас спрашивает — как вы, где, живы ли.
Марья Степановна, стоявшая у печи, всплеснула руками. Глаза её вдруг стали мокрыми, и она закрестилась истово, часто:
— Господи, спасибо, Господи, услышал! Живой, сыночек! Ваня, родной мой!
Она кинулась к Федоту, расцеловала его в обе щёки, схватила за руки, забормотала:
— Когда приедешь-то? Каким поездом? Встречать надо, встречать!
— Не знаю, мать, — ответил тот, переводя дух. — Всё узнаем. Завтра в волость бегите. Бумаги придут.
Федот ушёл. Марья Степановна металась по избе, не находя себе места. Полина сидела как громом поражённая. Никиты в это время в избе не было — он ушёл в лес за дровами. И хорошо, что не было.
Весь тот день Полина не говорила ни с кем. Она взяла письмо — Федот передал копию, писанную писарским почерком, — и перечитывала его раз за разом. Короткие, казённые строки: «Иван Алексеев, крестьянин такой-то губернии, в результате ранения находился на излечении, после выписки из госпиталя направляется к месту жительства. Считался пропавшим без вести по ошибке. О чём уведомляется волостное правление».
Мелькнула страшная мысль: а что, если бы он вернулся раньше? Если бы пришёл неделю назад, месяц, когда она ещё не знала о ребёнке? Что было бы? Встретила бы она его как мужа? Или как чужака? Ведь чужой он ей теперь. После всех этих месяцев, ночей, разговоров с Никитой — Иван стал чужим.
К вечеру вернулся Никита. Он увидел заплаканное лицо Полины, бестолковую суету Марьи Степановны, и всё понял без слов.
— Вести? — спросил он глухо.
— Жив, — сказала Полина. — Муж. Жив, Никита.
Он молчал. Долго. Потом снял шапку, сел на лавку, уронил голову.
— Вот и всё, — сказал. — Вот и конец.
— Какой конец? — вскинулась Полина.
— А такой. Он вернётся — я уйду. Нельзя мне здесь быть. Не имею права.
— Ты отец моего ребёнка! — закричала она. — Ты! Не он! Он — чужим стал!
— А что я ему скажу? — с горечью спросил Никита. — Вы, мол, Иван, пропали, а я тут с вашей женой дитя зачал, вы уж простите, так получилось? Да он меня убьёт. И будет прав.
— Не убьёт, — сказала Марья Степановна, садясь на лавку. — Он — не такой. Он добрый, Ваня. Он всё поймёт. Скажем, что ты — спаситель наш. Что дом спас, что Полину от беды выручил. Что полюбили — не убереглись. А дитя — просто дитя. Он простит.
— Не простит, — покачал головой Никита. — Ни один мужик не простит.
Ночью они сидели втроём у печки, не зажигая огня. Полная луна светила в окно, и лунный свет падал на стол, на иконы, на их бледные, измученные лица. Никто не спал. Марья Степановна, уставшая от слёз, дремала на лавке, вздрагивала и снова просыпалась.
— Никита, — сказала Полина. — Я уйду с тобой. Если ты уйдёшь — я уйду. А Ваня пусть живёт здесь, с матерью.
— А ребёнок? — спросил он. — Отчимом будет? Или мы без него вырастим?
— Вырастим вместе, — сказала она. — Ты его отец. И никто другой.
— А как же закон? — спросил он. — Воровство. Чужую жену увёл. Суд будет.
— Пусть суд, — ответила Полина. — Тюрьму или каторгу — всё вытерплю. Лишь бы с тобой.
Он обнял её, и они замерли, слыша, как за стеной часы тикают — старые, дедушкины, ходившие ещё при крепостном праве. Тик-так, тик-так — считают время, которое уходит. Возможно, последнее.
На другой день Полина оделась потеплее и пошла к волостному писарю сама. Шла по морозу, держась за бок — ребёнок тяжелел, — но шла. Написала прошение — чтобы Ивану не сообщали её нового адреса. Чтобы писали, что уехала она к дальней родне. А сама собиралась уйти с Никитой в глушь, в леса, на чужую сторону.
Писарь — старый, лысый, с медными очками — прочитал её прошение, покачал головой.
— Грех это, Полина, — сказал он. — Мужа ждала, дождалась — а ты бежать?
— Грех, — согласилась она. — Но и жить с нелюбимым — грех.
— А с любовником — не грех? — спросил писарь.
— С ним — благодать, — ответила она. — Не судите, Фёдор Кузьмич. Сами, поди, любили.
Писарь вздохнул, поставил печать, отдал ей бумагу.
— Беги, — сказал. — Но помни: закон тебя догонит. Детей не почитают без отца. Проклянут.
— Пусть проклинают, — ответила Полина. — Я не боюсь.
Вернулась домой, сказала Никите: «Собирайся. Уходим завтра». А сама пошла к Марье Степановне, упала перед ней на колени.
— Прости, маменька. Ты мне как мать была. Но не могу. Не могу я с ним остаться. Прости и прощай.
Марья Степановна долго молчала, потом обняла её, заплакала.
— Глупая ты, — сказала. — И я глупая. И Ваня глупый — на войну полез. Все мы дураки на этом свете. Бог рассудит, не мы.
— Благословите нас, маменька, — прошептала Полина.
— Иди уж, — ответила свекровь. — С Богом. Никиту береги. Он мужик хороший. Достойнее моего Вани, может быть. Кто знает?
Собрались ночью. Взяли котомку с хлебом, салом, иконку, смену белья. Лошадь решили не брать — тяжела она, след заметный оставляет. Пешком, через лес, на станцию, а там — поездом куда глаза глядят.
Перед уходом Полина постояла у порога, оглядела избу — тёмную, уютную, родную. Иконы в углу, лампада, стол, за которым они сидели столько вечеров. Вздохнула, перекрестилась и вышла.
Луна светила ярко, снег скрипел под ногами. Никита ждал у калитки, придерживая котомку.
— Готова? — спросил он.
— Готова, — ответила она.
Они пошли. За спиной оставался хутор, занесённый снегом, с тёплым жёлтым огоньком в окне — то ли Марья Степановна не убрала лампу, то ли свечка догорала. Полина шла, не оглядываясь, боялась, что сердце не выдержит, повернёт назад.
Лес встретил их тишиной. Деревья стояли чёрные, могучие, покрытые инеем, и казалось, что они охраняют дорогу — не пускают, не пускают. Но Полина шла, держась за руку Никиты, и чувствовала, как под сердцем толкается ребёнок — словно говорил: «Я с вами. Я не боюсь».
Они шли долго. За деревьями мелькнул огонёк станции — далёкий, манящий. Там поезд, там свобода, там новая жизнь. Полина остановилась, перевела дух, положила руку на живот.
— Слышишь, — сказала она. — Мы уходим. Навсегда. Не жалей.
И кому это она сказала — себе, ребёнку, той жизни, что осталась позади, — не знала. Но на душе стало легче. Как будто сбросила тяжёлый камень. Или подняла его — и понесла дальше, вместе с Никитой, вместе с малышом, вместе с этой бесконечной зимней дорогой, которая вела в неизвестность.
А за спиной, на хуторе, Марья Степановна сидела у окна, глядела в ночь и шептала:
— Прости, сынок. Прости, Ваня. Не уберегли мы твою жену. Ушла она. С другим. А ты — живи. И её прости. Она не со зла. Со счастья.
Луна скрылась за тучей. Стало темно. И в этой темноте, где-то далеко, катился поезд, увозящий двух беглецов в новую жизнь — ту, о которой они не смели мечтать и от которой не в силах были отказаться.
А что будет дальше — не знал никто. Ни Бог, ни люди, ни они сами. Только ребёнок, зачатый в любви, толкался и напоминал: жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Вопреки всему.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :