Осенью Полина понимает, что ждёт ребёнка. Никита, узнав об этом, предлагает уехать — скрыться от людских пересудов, но Полина отказывается: она не хочет больше бежать. Марья Степановна, сломив свою гордость, первой заговаривает с соседями, объясняя, что Никита — муж Полины перед Богом, и стыдиться нечего. В деревне наступает неловкое, но терпимое перемирие.
Сентябрь выдался тёплым, бабьим летом — паутина летала в воздухе, и солнце светило так ярко, будто лето и не думало уходить. Полина работала в огороде, выкапывала картошку, но к полудню почувствовала такую усталость, какой не помнила за всю жизнь. Бросила лопату, присела на межу, вытерла лоб. Внутри, где-то глубоко, жило странное, ещё неясное, но уже настойчивое ощущение — будто в ней самой, под сердцем, завязался узелок, который рос, креп, требовал места.
— Ты чего, Полина? — спросила Марья Степановна, выйдя на крыльцо. — Белая вся, как полотно. Не заболела ли?
— Не знаю, маменька, — ответила Полина. — Что-то слабость.
Свекровь посмотрела на неё внимательно, потом перевела взгляд на живот — ещё плоский, но какой-то другой, округлившийся, что ли, — и вдруг всё поняла.
— Господи, — прошептала она. — Полина, ты... ты что, брюхата?
Полина опустила голову, покраснела до корней волос.
— Не знаю, маменька. Кажется, да.
Марья Степановна молчала долго. Потом подошла, села рядом на траву — впервые за много лет, не побрезговала землёй, — и сказала:
— Ну что ж, бывает. Не мы первые, не мы последние. А он-то знает?
— Нет ещё, — тихо ответила Полина. — Я сама только поняла.
— Скажи, — велела свекровь. — Сегодня же. Вдвоём решайте. Не таись.
Вечером, когда Никита вернулся с работы, Полина отвела его в сад, подальше от избы. Яблони стояли уже почти голые, только кое-где висели запоздалые плоды, и земля под ногами была усыпана гниющими яблоками, пахнущими сладко и хмельно.
— Никита, — сказала она, не глядя на него, — я дитя ношу. Твоё. Наше.
Он замер. Потом шагнул к ней, взял за плечи, заглянул в глаза.
— Правда? — спросил он голосом, который дрожал.
— Правда, — ответила она. — Месяца два, не больше.
Он обнял её — крепко, почти больно — и прошептал:
— Спасибо. Спасибо тебе, Полина. Это... это самое лучшее, что со мной было.
— А как же грех? — спросила она, уткнувшись ему в грудь. — Мы же не венчаны. Дитя — в грехе зачатое.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Не в грехе. В любви. И Господь не отвернётся.
Она заплакала — не от горя, не от страха, а от нежности, от той огромной, переполняющей благодарности, для которой нет слов.
— А люди что скажут? — прошептала она.
— Люди — что люди, — ответил он. — Проглотят, пережуют, забудут. А дитя наше останется. Живое, наше.
На другой день Никита сказал Марье Степановне:
— Я на ней женюсь. Хоть без венца, хоть без бумаг. Она — моя жена перед Богом. А как люди — мне всё равно.
— И мне — всё равно, — ответила свекровь. — Я уже стара, мне недолго. А внука нянчить охота.
Она встала, взяла клюку и пошла к соседке Арине — той самой, которая первой начала сплетни. Шла долго, потому что ноги болели, но шла. Вернулась через час, красная, но довольная.
— Поговорила, — сказала она. — Скажи, мол, так и так, Полина дитя ждёт, в законном браке, и нечего языки чесать. Кто не верит — пусть придёт, сама докажу.
— И что Арина? — спросила Полина.
— Арина — что Арина, — усмехнулась Марья Степановна. — Испеклась, как рак на сковородке. Говорит: «Я ничего, я не со зла». Ну я ей и сказала: «Не со зла — молчи. Со зла — тем более».
Так и пошло. Соседи, конечно, перешёптывались, но открыто уже не осуждали — боялись Марьи Степановны, которая в гневе страшна была. А может, и не боялись, а поняли: нечего чужое счастье считать. Своё бы устроить.
Полина ходила по двору, потихоньку работала, но берегла себя. Никита теперь не давал ей поднимать тяжести, сам таскал вёдра, колол дрова, даже стирать пробовал — неумело, смешно, но Полина смотрела и радовалась, глядя на его неуклюжую заботу.
В конце сентября, когда наступили холода, они сидели вечером у печки. Марья Степановна ушла рано, оставив их одних. Полина вышивала полотенце — приданое, для будущего ребёнка. Никита строгал ложку — тоже для дитяти, свою, деревянную, какую в старину дарили младенцам на зубок.
— Как назовём? — спросил он.
— Если мальчик — Николай, в честь старца, — сказала Полина. — Если девочка — Анна, в честь матери моей.
— Хорошие имена, — кивнул он. — Крепкие.
— А мы окрестим, Никита? — спросила она. — Без венца, но крестить-то можно?
— Можно, — ответил он. — Попросим отца Павла. Он человек добрый, не откажет.
Отец Павел — священник из соседнего села — приезжал к ним по праздникам, служил молебны, крестил детей. Полина боялась его, потому что он был строг, но справедлив. А вот Никита с ним как-то сошёлся — разговоры вели о вере, о жизни, о справедливости.
В середине октября Полина впервые почувствовала, как дитя шевелится — слабо, едва заметно, как птенец в яйце. Она ахнула, позвала Никиту.
— Положи руки, — сказала она, — сюда, на живот.
Он положил, замер. И вдруг — толчок, маленький, робкий, но живой.
— Слышишь? — прошептала она.
— Слышу, — ответил он, и голос его дрогнул. — Живой. Наш.
Они сидели так долго, не в силах оторваться от этого чуда — простого, древнего, того, что миллионы женщин чувствовали до них, но для них оно было первым и единственным.
Марья Степановна, глядя на них из-за двери, улыбнулась и заплакала — тихо, чтобы не слышали. Потом пошла к иконам, затеплила свечку и прошептала:
— Господи, дай ей лёгких родов. Дай дитя здорового. Дай сил — и нам, старым, дождаться внука.
Ноябрь пришёл с ветрами и первыми заморозками. Полина уже не работала — береглась, много лежала, вышивала, читала букварь (Никита научил её читать бегло, без запинки, и она теперь даже начала писать — правда, коряво, но сама). Иногда они доставали книжки — те, что Никита спрятал на дне котомки, — и читали вслух по очереди. Полина слушала и удивлялась: сколько же на свете интересного, о чём она раньше не знала.
— Как же вы, мужики, всё это придумали? — спросила она однажды, после того как Никита прочитал ей стихи Некрасова.
— Не мы, — улыбнулся он. — Умные люди. Мы — дураки тёмные, только учимся.
— Ты не тёмный, — сказала она. — Ты — светлый. И меня просветил.
В декабре, на Николу зимнего, отец Павел приехал к ним в избу. Отслужил молебен, окропил святой водой углы, а потом остался пить чай. Полина, оробев, спросила:
— Батюшка, а можно нам дитя крестить? Даже если мы не венчаны?
Отец Павел посмотрел на неё, на Никиту, вздохнул, но сказал:
— Ребёнок не виноват в грехах родителей. Крестить — можно и нужно. А вам, — он помолчал, — вам советую обвенчаться, как только бумаги будут. А пока живите как живёте. Господь милостив.
После его отъезда Полина долго сидела задумавшись. Никита подсел к ней, взял за руку.
— О чём думаешь?
— О том, что всему своё время, — сказала она. — Сначала дитя родим, потом — обвенчаемся. А может, и раньше — если Господь управит.
— Управит, — сказал он. — Не впервой.
В ту ночь Полине приснился сон. Будто идёт она по полю, а вокруг — цветы, невиданные, яркие, и голос сверху: «Не бойся, дочка. Всё будет хорошо». Проснулась — и поняла, что это не сон, а знак. Тот самый, которого она ждала. И стало ей легко и радостно, как не было, наверное, с самого детства.
Она повернулась к стене, где спал Никита, и прошептала:
— Спасибо тебе. За всё. За ребёнка. За жизнь.
Он не спал — слышал. И ответил:
— И тебе спасибо. Без тебя я бы пропал. А теперь — живу.
За окном начинался новый день — морозный, солнечный, с тонкими узорами на стёклах. Полина встала, подошла к окну, посмотрела на заснеженное поле, на реку, которая застыла и спала подо льдом, и подумала: «Всё правильно. Всё так, как надо. Вот она, жизнь — не та, о которой мечтала, а та, которая есть. И она — хорошая».
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :