Ответ из епархии приходит через месяц — отказ. Полина в отчаянии, но Никита уговаривает её не сдаваться. Марья Степановна, видя их муку, неожиданно предлагает съездить в соседний монастырь к старцу, который, по слухам, может помочь в трудных делах. В дороге, на переправе через Волгу, лодка едва не переворачивается, и Полина впервые в жизни осознаёт, как дорог ей этот человек, которого она почти потеряла.
Ответ из епархии пришёл в начале августа, когда лето уже начало сдавать свои позиции — ночи стали холоднее, по утрам стелились туманы, и листья на берёзах кое-где тронула жёлтая, преждевременная краска. Письмо привёз всё тот же Федот Панкратыч — передал из рук в руки, вздохнул и ушёл, не проронив ни слова. Тяжёлый конверт с казённой печатью лежал на столе, и Полина не решалась его вскрыть.
— Ты боишься? — спросил Никита, подходя сзади и кладя руки ей на плечи.
— Боюсь, — призналась она. — Как на суд иду.
— Вместе пойдём, — сказал он. — Что бы там ни было.
Она разорвала конверт, вынула лист — плотный, гербовый, с витиеватым заголовком. Глаза пробежали строки, и лицо её сначала вытянулось, потом побледнело, потом стало серым, как пепел.
— Ну? — не выдержал Никита.
— Отказали, — прошептала она. — Пишут: «Ввиду отсутствия документальных доказательств кончины мужа просительницы, а также принимая во внимание неподтверждённую благонадёжность лица, с которым она намерена вступить в брак, епархиальное начальство не находит оснований для положительного разрешения сего прошения».
Она прочитала — и уронила письмо на стол. Никита взял его, перечитал сам, хмурясь.
— Благонадёжность, — повторил он. — Про меня. Ссыльный, значит, неблагонадёжный. Я им не гожусь.
— А мне ты гож, — сказала Полина, поднимая на него заплаканные глаза. — Мне ты единственный.
— Значит, будем без венца жить, — твёрдо сказал он. — Как жили. Не венчанный брак — тоже брак. Господь видит.
— А люди? — спросила она. — А дети? Крестить не будут, если отец без документов.
— Будут, — сказал он. — Не век же нам в этой деревне сидеть. Переедем. Найдём место, где нас не знают.
— Опять бежать? — она покачала головой. — Никита, бегством ничего не решить. Уедем — здесь свекровь, здесь дом, здесь земля. Корни.
Он не нашёлся, что ответить. Молчал, глядя в окно, где над лесом вставала полная луна — круглая, жёлтая, как головка сыра. В её холодном свете было что-то равнодушное, нечеловеческое, и ему вдруг сделалось жутко — не за себя, за неё.
Вошла Марья Степановна. Увидела письмо на столе, лица их, всё поняла без слов.
— Отказали? — спросила сухо.
— Отказали, — кивнула Полина.
Свекровь помолчала, потом села на лавку, оперлась подбородком на клюку.
— А я вчера во сне видела, — сказала она. — Будто иду по мосту, а мост шатается. И голос: «Не туда идёшь, мать». Проснулась — и поняла: к беде.
— К какой беде, маменька? — испуганно спросила Полина.
— А к той, — свекровь подняла на неё глаза, — что не туда мы бьём. Не в епархию надо было писать, а к старцу. В монастырь, за Волгу. Там отец Никон живёт, старец. Он такие дела решает, что архиереям и не снились.
— Монастырь? — переспросил Никита. — Далеко?
— Вёрст шестьдесят, — ответила Марья Степановна. — За переправой, потом лесом, потом селом. Я там не была, но люди ходят. Говорят, святой старец. Молебен отслужит, помолится — и рассосётся.
Полина глянула на Никиту. Тот пожал плечами.
— Всяко бывает, — сказал он. — Я в чудеса не верю, но поехать — не грех. Хуже не будет.
— А ты, Никита, веруй не веруй — твоё дело, — строго сказала Марья Степановна. — А ей — Полине — это надобно. Женщине без веры нельзя. Она за вас двоих молиться будет.
Собрались в дорогу на другой день. Встали затемно, запрягли лошадь, положили в телегу хлеба, луку, флягу с водой. Марья Степановна осталась дома — не поехала, сказала, что ноги болят, да и незачем ей, старой, тащиться. Только перекрестила их на прощание и сказала:
— Будьте осторожны. На переправе нынче паром ненадёжный. Держитесь.
Дорога была долгая, утомительная. Сперва ехали полем, потом лесом, потом снова полем. Лошадь — старая, смирная — плелась шагом, не торопясь, будто знала, что торопиться некуда. Полина сидела рядом с Никитой, их плечи касались, и от этого прикосновения ей становилось теплее, хотя ветер дул сырой, сентябрьский уже по ощущениям.
— Скажи, — спросила она через час пути, — ты веришь в Бога? По-настоящему?
Никита долго молчал, глядя на дорогу, потом ответил:
— Верю. Не так, как попы учат, не как старухи в церкви. А так... есть что-то. Больше нас. Не зря же мы мучаемся, любим, надеемся. Не зря.
— А молитву знаешь? — спросила она.
— «Отче наш» — знаю, — ответил он. — В тюрьме выучил. Там без молитвы никак.
Полина прижалась к нему плечом, и они поехали дальше, молча, думая каждый о своём.
К переправе подъехали к полудню. Волга в этом месте была широкой — от берега до берега, казалось, версты три, не меньше. Паром оказался старой, разбитой баржей, которую тянул за канат маленький пароходик, пыхтящий и чихающий, как старый больной. У причала толпился народ — мужики с телегами, бабы с корзинами, два монаха в чёрных рясах. Все ждали, когда паром причалит, чтобы перебраться на ту сторону.
— Долго? — спросил Никита у суетившегося паромщика.
— А как погрузимся, так и поплывём, — ответил тот, даже не взглянув.
Загружались медленно, суетливо. Лошади храпели, не хотели заходить на шаткие сходни. Полина держалась за Никиту, боясь оступиться. Наконец их телега втиснулась между двумя другими, и паром, вздрогнув, отчалил от берега.
Сначала всё шло хорошо. Пароходик тащил баржу неторопливо, но уверенно, вода плескалась о борта, и чайки кружили над головой, выкрикивая что-то своё, бестолковое. Полина смотрела на другой берег, который медленно, но неумолимо приближался, и думала о том, что сейчас, может быть, решится их судьба.
Вдруг баржу тряхнуло — не сильно, но ощутимо. Потом ещё раз, сильнее. Пароходик, чихнув, замолк. Канат натянулся, послышался противный, скрежещущий звук, будто что-то рвалось.
— Что там? — закричал кто-то из мужиков.
— Трос лопнул! — заорал паромщик с кормы. — Держитесь!
Баржу развернуло, её понесло вниз по течению, быстро, будто щепку. Люди закричали, засуетились. Лошади заржали, забились. Полина вцепилась в телегу, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Никита! — закричала она.
Он стоял рядом, успел ухватить её за руку, притянул к себе.
— Не бойся, — сказал он, хотя голос его дрожал. — Я здесь. Я с тобой.
В этот миг новая волна ударила в борт, баржа накренилась, люди попадали. Кто-то заорал «Господи, помилуй!». Полина поняла, что сейчас они перевернутся, и всех — и их, и лошадей, и телеги — утянет в холодную, глубокую воду.
Она обхватила Никиту руками, прижалась к нему, закрыла глаза и зашептала: «Господи, спаси, сохрани, не дай погибнуть».
А потом случилось чудо — негромкое, почти незаметное. Кто-то из мужиков, здоровенный, рыжий, в промокшей рубахе, бросился к носу, отцепил запасной канат, бросил его за борт, и его подхватили на пароходике. Тот, снова чихнув, заработал, натянул канат, и баржа, медленно, нехотя, выпрямилась.
— Есть! — заорал паромщик. — Живы!
Люди закрестились, засмеялись, заплакали. Полина стояла, не разжимая рук, и чувствовала, как колотится сердце Никиты — часто, гулко, совсем близко от её сердца.
— Живы, — прошептал он. — Живы, Полина.
— Живы, — повторила она.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза — и вдруг поняла то, что не понимала раньше, или боялась понять. Смерть стояла рядом, шагнула в сторону, а они остались. И эта случайность, это почти потерянное, ушедшее сквозь пальцы мгновение сделало их чувство таким острым, таким пронзительным, что не нужно было больше ни слов, ни клятв, ни венчаний.
— Я люблю тебя, Никита, — сказала она громко, при всех, не стесняясь монахов и мужиков.
— И я тебя, — ответил он. — Навсегда.
Паром доплыл. Выгрузились молча, поспешно. Никита расплатился с паромщиком, перекрестился — впервые при Полине, впервые сам, не по привычке, а от души. Потом они сели в телегу и поехали дальше, лесом, к монастырю, который был уже недалеко.
— Чего молчишь? — спросил он, когда въехали в сосняк.
— Думаю, — ответила она. — Теперь я ничего не боюсь. Ни отказа, ни людей, ни старости. Даже смерти не боюсь. Потому что ты со мной.
— И я с тобой, — сказал он. — Навсегда.
Монастырь показался из-за поворота неожиданно — белые стены, золотые купола, звон колоколов, который плыл над лесом, над рекой, над всей этой грешной, усталой землёй. Полина перекрестилась широко, размашисто, как учила её мать в детстве, и прошептала:
— Спасибо, Господи, что довёл.
— Ещё не довёл, — ответил Никита. — Ещё дойти надо.
— Дойдём, — сказала она. — Вместе.
И они поехали к воротам, где их уже ждала новая жизнь — или старая, но с другим, более глубоким, выстраданным смыслом. Потому что иногда, чтобы обрести веру, нужно чуть не утонуть. Иногда, чтобы понять любовь, нужно посмотреть смерти в глаза. Иногда, чтобы начать жить, нужно почти умереть.
Полина знала теперь: они не умрут. Не сегодня, не завтра. Потому что есть ещё дело, есть надежда, есть человек, который держит за руку и не отпустит. А всё остальное приложится.
Телега въехала под тёмные своды монастырских ворот, и колокольный звон накрыл их с головой, как волна — только не холодная, а тёплая, спасительная, обещающая.
— Слышишь? — спросила Полина.
— Слышу, — ответил Никита. — Это нам. Это для нас.
И они улыбнулись — в первый раз за этот долгий, страшный, но счастливый день. Улыбнулись и въехали во двор, где их уже ждал послушник с вопросом: «Откуда будете, православные, и к кому?»
Полина ответила твёрдо, без запинки:
— Мы к старцу Никону. По делу. Важному.
И они пошли за послушником, держась за руки, как когда-то, давным-давно, когда всё только начиналось. А на самом деле оно только начиналось. Всё настоящее — только начиналось.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :