Проходит месяц. Полина и Никита живут как муж с женой, но без венчания — тяжесть греха и неизвестность о пропавшем муже не дают покоя. Соседи шепчутся, но открыто не осуждают. В душевной муке Полина решается на отчаянный шаг — написать прошение в епархию о признании мужа без вести пропавшим, чтобы получить право на новую жизнь. Никита обещает ждать сколько понадобится, и впервые за долгое время Полина чувствует не страх, а тихую надежду.
Месяц пролетел как один долгий, смутный день. Полина и Никита — Иван для соседей, Никита для неё одной — жили в одной избе, спали в разных углах, но это разделение становилось всё более тягостным, почти невыносимым. Марья Степановна, скрепя сердце, поставила вторую кровать в горнице — для плотника, — но Полина каждую ночь слышала, как он ворочается, вздыхает и тоже, верно, не спит.
Они не прикасались друг к другу после того первого, случайного объятия. И в этом не-прикосновении было больше муки, чем в любом грехе. Полина ловила себя на том, что следит за его руками, когда он строгает доску, за его губами, когда он пьёт чай, за его затылком, когда он наклоняется над рубанком. И каждый раз отводила глаза, крестилась, шептала: «Прости, Господи».
Соседи, конечно, заметили. Деревня — большое ухо. Тётка Арина, жившая в полверсте от хутора, первая завела разговор у колодца:
— А что это, бабы, у Марьи Степановны зять объявился? Откель? Говорят, с войны вернулся, а документов нет.
— А может, и не зять вовсе, — подхватила другая, молодка с бегающими глазками. — Вон, Полинка-то на него смотрит — не как на брата.
Марья Степановна, узнав об этих разговорах, пришла домой злая, как оса. Бросила коромысло, сказала Полине:
— Сама заварила кашу — сама и расхлёбывай. Я старая, мне люди не указ, а тебе на выданье — прости Господи, на возрасте — как бы не осрамили.
— А чего мне бояться, маменька? — глухо ответила Полина. — Я и так осрамлена. Мужа нет, детей нет, одна как перст. А он — добрый человек. И не трогали мы друг друга. И не тронем.
— А когда тронете? — спросила свекровь, глядя в упор. — Долго вы, голуби, ворковать будете, а потом что? Грех? Ребёнок? Сплетни? Ваня, если вернётся, что скажет?
Полина молчала. Она не знала, что ответить. Вопросы свекрови были как гвозди, которые она заколачивала один за другим — в душу, в совесть, в тот хрупкий, ещё неокрепший мир, который они с Никитой строили по кирпичику.
Никита, вернувшись с работы, видел её заплаканное лицо и догадывался, о чём говорили бабы. Однажды вечером, когда Марья Степановна ушла к соседке за солью, он сказал:
— Полина, уйдём. Найдём место, где нас не знают. Я плотник, работа всегда есть. Поставим избу, заведём хозяйство. Меня здесь всё равно когда-нибудь возьмут — документов-то нет.
— Куда уйдём? — спросила она. — В Сибирь? Или в леса? А маменьку бросим? Одну? Старую?
— Маменьку с собой возьмём, — сказал он. — Она баба крепкая, не пропадёт.
— Она не поедет, — покачала головой Полина. — Здесь её корни. Муж похоронен, сын... не вернулся. Не выдержит.
Никита замолчал. Он понимал: она права. Бегство — не выход. А выход — ждать, терпеть, надеяться. Или… или что-то решить, перешагнуть через себя, через страх, через людскую молву.
В ночь на Ивана Купалу, когда деревня жгла костры и гадала на венках, Полина не пошла к реке. Она сидела у окна, смотрела, как вдалеке пляшут огни, и думала. Думала о том, что жизнь её — как эта темная, безлунная ночь: всё вокруг спит, всё неясно, а где-то там, в глубине, тлеет огонёк, который или разгорится, или погаснет навсегда.
Никита подошёл сзади, положил руки ей на плечи — впервые за месяц, впервые после того вечера. Она вздрогнула, но не отшатнулась.
— Полина, — сказал он. — Я люблю тебя. Не как женщину — как жизнь. Без тебя мне — как без воздуха. Я задыхаюсь.
— И я, — прошептала она. — И я задыхаюсь.
— Тогда не будем грешить, — сказал он. — Обвенчаемся. Поедем в город, найдём священника, обвенчаемся. Даже если нет документов — люди венчаются и без бумаг.
— А Иван? — спросила она. — Муж?
— Если вернётся — поклонимся ему в ноги, — сказал Никита. — Расскажем всё. Он простит. Он же человек, не зверь.
— А если нет?
— Если нет — значит, Господь так распорядился. А мы будем жить. Нашу любовь Он дал — значит, и благословит.
Полина повернулась, посмотрела ему в глаза — серые, чистые, без лжи.
— Ты правда так думаешь? — спросила она.
— Правда, — твёрдо сказал он. — Без правды я бы давно сгинул. В ссылке, на этапе, в тюрьме. Без правды не выживают.
Она долго молчала. Потом кивнула.
— В город поедем. В воскресенье. Наймём подводу. И обвенчаемся. Если священник откажет — поедем в другой. Хоть в губернию. А если и там откажут — обойдёмся без венца. Господь и так видит.
Никита обнял её — по-настоящему, крепко, и она прижалась к нему, чувствуя, как колотится его сердце — часто, взволнованно, как у мальчишки.
— Будет буря, — сказал он. — Свекровь, соседи, участковый. Выдержишь?
— Выдержу, — ответила она. — Ради тебя — выдержу.
В то воскресенье они не поехали — Марья Степановна, узнав о замысле, заперлась в каморке и сказала: «Поедете — я удавлюсь». Полина испугалась не на шутку. Не потому, что поверила в угрозу, а потому, что поняла: свекровь не выдержит. Для неё это предательство. Предательство памяти сына, предательство дома, предательство всей прошлой жизни.
Никита ходил злой, молчаливый. На работу вышел затемно, вернулся, когда уже смеркалось. За ужином не проронил ни слова, только хлеб крошил пальцами, не неся в рот.
— Ты не ешь, — сказала Полина. — Заболеешь.
— А что есть? — ответил он. — Совесть грызёт. И твоя, и моя, и её — свекрови. Три совести — как три ножа.
Полина встала из-за стола, подошла к сундуку, достала икону — старую, медную, фамильную, — поставила на стол, затеплила свечу.
— Клясться будем, — сказала она. — Не перед людьми — перед Богом.
— Как? — спросил он.
— А так. — Она опустилась на колени, взяла его за руку. — Поклянись, Никита, что не оставишь меня. А я поклянусь, что не оставлю тебя. И пусть Господь рассудит.
Никита опустился рядом. Они стояли на коленях перед иконой, держась за руки, и свеча горела ровно, без треска, будто слушала.
— Клянусь, — сказал он. — Жизнью клянусь. Душой.
— И я клянусь, — сказала она. — Именем Господним.
Помолчали. Потом перекрестились, поцеловали икону и встали.
— Всё, — сказала Полина. — Мы муж и жена. Перед Ним. А люди — что люди? Люди осудят, люди и простят. Не сразу, но со временем.
Марья Степановна, стоявшая за дверью, слышала всё. Она не вошла, ушла в свою каморку, легла на кровать и долго лежала, глядя в потолок. «Сын, — прошептала она. — Ваня. Прости меня, грешную. Не уберегла. Не углядела. Но и ты бы на её месте... Ты бы тоже хотел, чтобы она жила. А не гнила заживо».
Повернулась к стене и заплакала — впервые после похорон мужа, десять лет назад. Плакала тихо, без надрыва, и слёзы текли по морщинистым щекам и капали на подушку.
Наутро она вышла к завтраку спокойная, только глаза были красные.
— Ну что, — сказала она, садясь за стол. — Живите. Я сказала — живите. Венчаться не буду мешать, но и помогать не буду. Сами как хотите.
Полина хотела обнять её, но свекровь отстранилась.
— Не надо, — сказала. — Я старая, мне ласки не нужны. Ты лучше детей роди. Мне внуков охота понянчить. А там — будь что будет.
Сказала и вышла, оставив их вдвоём.
Никита посмотрел на Полину, Полина — на Никиту.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь — жить, — ответил он. — Вместе.
Он протянул руку, она вложила свою. И они просидели так, не разжимая пальцев, пока солнце не поднялось высоко и тени от яблонь не легли на дорожку.
В тот день Полина сама, без подсказки, села писать письмо в епархию. Писала долго, мучительно, выводя каждую букву, зачёркивая ошибки и начиная заново. «Ваше Преосвященство, — вывела она, — прошу вас о снисхождении. Муж мой, Иван Алексеевич, пропал без вести на войне, и второй год о нём ни слуху ни духу. Я желаю жить по закону христианскому с другим человеком, который по сердцу мне. Если есть такая возможность, признать Ивана без вести пропавшим, чтобы я могла венчаться. А если нет — то не осудите, я и так проживу, но лучше с Богом, чем без Него».
Перечитала, заплакала, переписала начисто и отдала Федоту Панкратычу — тот обещал отвезти в город и опустить в ящик.
Всю следующую неделю Полина ждала. Никита не спрашивал — видел, как она мечется, как каждое утро выглядывает на дорогу, не скачет ли верховой с письмом. Ждала — и боялась. А вдруг откажут? А вдруг потребуют ждать семь лет, как закон велит? А вдруг...
— Не надо загадывать, — сказал Никита. — Будет — тогда и будем решать. А сейчас — живи, радуйся. Лето, солнце, трава. Гляди, как земля цветёт.
Он показал в окно: поле за хутором было полным жёлтых одуванчиков, и над ними кружились пчёлы, и ветер гнал волну за волной, и весь этот мир — пёстрый, жаркий, грешный — казался созданным для счастья, а не для тоски.
Полина вышла на крыльцо, вдохнула полной грудью, улыбнулась.
— Хорошо, — сказала. — Как хорошо, Господи. И страшно. И хорошо.
Никита вышел следом, встал рядом. Взял её за руку. И они стояли так, глядя на поле, на небо, на дорогу, по которой, может быть, придёт ответ, а может быть, и не придёт. Но это было уже неважно. Потому что ответ был внутри — в их сердцах, в их клятве, в их совместной, пусть и трудной, жизни.
За лесом начинали звонить к вечерне — далеко, едва слышно, словно невидимый монах молился за всех грешных и невенчанных, за ссыльных и солдаток, за тех, кто любит, и тех, кто ждёт, и тех, кто уже не вернётся никогда.
Полина перекрестилась.
— Слышишь? — спросила она. — Звонят.
— Слышу, — ответил Никита. — К добру, может.
— Ко всему вместе, — сказала она. — И к добру, и к испытанию. Но мы выдержим.
Он прижал её к себе, и солнце скрылось за тучей, и стало прохладно, и по листве застучали первые капли — дождь начинался, тёплый, летний, пахучий. Они не уходили, стояли под дождём, и вода стекала по их лицам, смешиваясь со слезами, которых никто не видел.
А вечером, когда дождь кончился и выглянула радуга, Марья Степановна вышла на крыльцо, посмотрела на небо и сказала коротко:
— Знак, может. А может, просто погода. Но вы, детки, живите. Я сказала — живите. И греха на вас не беру. Господь рассудит — там и увидим.
Она повернулась и ушла в избу, оставив их вдвоём под чистой, умытой дугой, которая соединяла небо с землёй, как мост между прошлым и будущим — шаткий, но прочный, потому что держался не на камнях, а на любви. А любовь, как известно, всё выдерживает. Даже время. Даже разлуку. Даже молчание колоколов.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :