Глава 6. Одноклассник
I. Пробуждение в тексте
Он очнулся лицом в клавиатуру.
Клавиши впечатались в щёку — кружочки с буквами «Ж» и «Э» оттиснулись на коже, как клеймо. Максим разлепил глаза и увидел перед собой монитор. Экран горел ровным, безжалостным светом. На нём был открыт файл — Глава 6. И она была почти дописана.
Он не помнил, как писал её. Совсем. Последнее, что сохранилось в памяти — это мертвец в его кресле, диктующий первые строки, и собственные пальцы, послушно бегающие по клавишам. А потом — провал. Чёрный, глубокий, без снов и образов. Как будто кто-то выключил его сознание на время диктовки и включил снова только теперь, когда работа была сделана.
Сколько прошло времени? Часы в углу монитора показывали 4:17 утра. Число на календаре сбилось — Максим готов был поклясться, что ещё вчера было пятнадцатое, а теперь горело восемнадцатое. Три дня. Три дня он провёл в этом кресле, не вставая, не помня себя, а его руки тем временем писали. Писали Главу 6.
Он медленно выпрямился. Позвоночник хрустнул так, словно ломали сухую ветку. Во рту стоял привкус — не крови, а чего-то худшего. Чернил. Будто он пил из бутылки с тушью и теперь язык, дёсны, нёбо были покрыты слоем горечи, которая ничем не смывалась.
Он взглянул на свои руки — и отшатнулся.
Текст больше не ограничивался предплечьями. Теперь он покрывал кисти, пальцы, ладони. Буквы сползали вниз, к кончикам пальцев, словно стекали по венам. Они стали мельче, плотнее, складываясь в сплошную вязь, где уже невозможно было отделить одну строку от другой. Руки выглядели так, будто их обмакнули в чернила по локоть, только чернила эти шли изнутри.
А на запястьях — он заметил это не сразу — на запястьях, прямо над пульсом, проступили два слова, крупнее остальных:
«...вспомни школу...»
Максим перевёл взгляд на монитор. Глава 6 называлась «Одноклассник». И первое имя, которое он увидел в тексте, ударило его под дых.
Андрей Шаповалов.
II. Призрак школьной парты
Шаповал. Так его звали в школе — просто Шаповал, без имени, без отчества, почти без личности. Они учились вместе с пятого по девятый класс, сидели за одной партой на алгебре (Максим — у окна, Шаповал — у стенки), вместе прогуливали физкультуру, вместе курили за гаражами первые в жизни сигареты. А потом Максим ушёл в лицей, потом в университет, потом в литературу, и Шаповал остался где-то там, в пыльном провинциальном городке, где Максим не был уже двадцать лет.
Он не вспоминал о нём. Честно — ни разу за последние лет пятнадцать. Имя «Андрей Шаповалов» ничего не значило, ничего не весило в его жизни. Почему же оно всплыло теперь?
Максим склонился к экрану и начал читать.
«Андрей Шаповалов работал на городской свалке. После девятого класса его жизнь покатилась по склону, устланному пустыми бутылками и пустыми обещаниями. Он попробовал ПТУ — бросил. Попробовал армию — комиссовали по психиатрии. Попробовал семью — жена сбежала через полгода, забрав телевизор и последнюю тысячу рублей. Оставалась свалка. Там он сидел в будке, записывал номера въезжающих мусоровозов и читал старые журналы, которые выбрасывали горожане. Однажды среди макулатуры ему попался старый номер "Литературной газеты" с рецензией на "Тени августа". Он прочитал фамилию автора — и узнал своего одноклассника...»
Максим перестал дышать. Это было хуже, чем Катя. Катя была его бывшей женой, самым близким человеком — её смерть была ударом в сердце. Но Шаповал даже не был близким. Он был случайным прохожим из прошлого, которого Максим не вспомнил бы и под дулом пистолета. А теперь книга убивала и его. Не потому, что он был важен. А потому, что он был знаком. Любая связь с Максимом становилась смертным приговором.
Он читал дальше, и ледяной ком в груди рос.
«...Шаповалов решил написать Максиму. Не из зависти — из какого-то смутного чувства, что они оба дышали одним воздухом, ели один мел, списывали друг у друга. Он нашёл адрес Максима в интернете и отправил письмо. Настоящее, бумажное, в жёлтом конверте с липовой маркой. Он писал коряво, с ошибками, но от души: "Макс, привет. Это Шаповал. Помнишь, как мы на алгебре пугали училку тараканами? Я тут прочитал твою книгу. Хорошая. Жалко, что ты больше не пишешь. Может, приедешь как-нибудь? Посидим, выпьем, вспомним". Письмо шло две недели и прибыло вчера. Максим ещё не видел его — оно лежало в почтовом ящике, среди рекламных листовок...»
Максим вскочил с кресла. Ноги подкосились, он упал на колени, ударившись о паркет, но почти не почувствовал боли. Письмо. В почтовом ящике. Он не проверял его уже неделю — возможно, больше. Письмо от Шаповалова действительно могло там лежать.
Но как книга узнала об этом? Как она узнала содержание письма, которое Максим даже не читал?
Ответ пришёл сразу, без паузы. Из дыры в стене, из гнезда, свитого из старых рукописей и волос, донёсся голос — тот самый, его собственный, мёртвый:
— Я знаю всё, что знаешь ты. Всё, что ты видел, слышал, читал, забыл. Я роюсь в твоей голове, как в мусорной корзине. И нахожу там золото. Шаповал — он ведь даже не приснился тебе. Просто всплыл откуда-то из подкорки. Идеальная жертва. Никто не свяжет.
— Он жив? — спросил Максим, не оборачиваясь. — Он ещё жив?
— Пока да. Глава дописана не до конца. Ещё есть время. Но немного. Прочитай, что будет дальше.
Максим заставил себя подняться и вернуться к монитору.
III. Смерть на свалке
«...Шаповалов умрёт сегодня. В 6:15 утра. Когда бульдозерист начнёт утреннюю смену и не заметит, что в горе свежего мусора что-то шевелится. Это "что-то" — сам Шаповал, который полез в отвал за выброшенным кем-то старым ноутбуком и провалился в яму. Бульдозер сгребёт груду отходов — пластиковые пакеты, сгнившие овощи, битое стекло, доски, — и Шаповалов окажется под этой лавиной. Его тело найдут только через три дня, когда на свалку приедет полиция по другому делу. Смерть будет признана несчастным случаем. Никто, кроме Максима, не узнает, что в тот самый миг, когда груда мусора сомкнулась над Шаповаловым, Максим проснулся в своём кресле с криком, и на его левом веке проступило слово: "Готово"».
Максим отодвинулся от стола. Часы показывали 4:23.
Почти два часа. Два часа до того, как текст станет реальностью.
Он вскочил и бросился в прихожую. Ноги путались в полах халата, он споткнулся о порожек, ударился плечом о косяк, но даже не замедлился. Входная дверь была открыта — с того самого дня, как фигура в чёрном пальто вошла в дом, она больше не запиралась. Максим выбежал на крыльцо и, задыхаясь, рванул к почтовому ящику.
Железный ящик висел на столбе у калитки, покосившийся, ржавый. Максим открыл его дрожащими руками. Внутри лежали рекламные листовки, квитанция за электричество и жёлтый конверт с липовой маркой.
Письмо от Шаповалова. То самое.
Он выхватил конверт, разорвал его, вытащил листок в клеточку, исписанный корявым, прыгающим почерком. Пробежал глазами. Каждое слово было точь-в-точь таким, как в тексте. «Макс, привет. Это Шаповал. Помнишь, как мы на алгебре пугали училку тараканами?..»
Максим опустился на землю. Холодная сентябрьская грязь пропитала халат, но он не замечал. В одной руке — письмо, в другой — воздух. В голове — гул, будто кто-то нажал не ту кнопку в микшерском пульте.
Шаповал жив. Пока жив. И у него, Максима, есть выбор.
Но какой?
Он уже пытался изменить текст. Катя всё равно умерла. Его попытки стали частью сюжета. Что, если он сейчас позвонит Шаповалову — и этот звонок будет той самой причиной, по которой Шаповал окажется на свалке в шесть утра? Что, если любое действие, любая попытка спасти только приближает жертву к финалу?
Максим закричал. Сидя в грязи, под холодным предрассветным небом, он кричал так, что сорвал голос до шёпота. Потому что выбора не было. Потому что он был не автором. Он был орудием.
А потом он встал и пошёл в дом.
IV. Звонок, которого не должно было быть
В кабинете он нашёл старую телефонную книгу, которую не открывал со студенческих лет. Жёлтые страницы, выцветшие чернила. Он листал её трясущимися руками, пока не наткнулся на «Шаповалов А.» с номером, состоящим из шести цифр. Городской номер. Шаповал жил в том же городе, где они выросли, и городской телефон, возможно, до сих пор работал.
Максим набрал. Гудки. Один, второй, третий. Он молился, чтобы никто не снял трубку — и одновременно чтобы сняли. Чтобы Шаповал был дома, а не на свалке. Чтобы он опоздал на смену. Чтобы проспал. Чтобы заболел. Чтобы всё что угодно, только бы он не оказался там в 6:15.
После десятого гудка щёлкнуло. Сонный, хриплый голос ответил:
— Алло?..
— Андрей? — голос Максима дрогнул. — Андрей Шаповалов?
— Ну я. Кто это?
Максим сглотнул. Он не знал, что говорить. Как объяснить? «Андрей, не ходи сегодня на свалку, потому что я написал книгу, которая тебя убьёт»? Это звучало как бред сумасшедшего.
— Это Максим Краев. Твой одноклассник. Помнишь меня?
Тишина. Потом — удивлённый смешок.
— Краев? Макс? Ну ни фига себе. А я тебе письмо отправил, ты получил?
— Получил, — сказал Максим. — Андрей, слушай меня внимательно. Сегодня не ходи на работу. Останься дома. Умоляю.
Снова тишина. Дольше, чем нужно для простого удивления. А потом голос Шаповалова изменился — стал ниже, глуше, словно кто-то другой взял трубку.
— Ты как раз вовремя, Максим. Я как раз собирался на свалку. Пораньше. Там ноутбук выбросили, представляешь? Рабочий вроде. Я ещё затемно хотел туда подскочить, пока другие не разобрали.
— Нет! — закричал Максим. — Не ходи! Я тебе заплачу, я тебе куплю ноутбук, только не ходи сегодня на свалку! Останься дома, прошу тебя!
— Поздно, — сказал Шаповалов. Но это был не его голос. Теперь это был тот самый — скрежещущий, шахтный, голос соавтора. — Твой звонок разбудил его. И напомнил о ноутбуке. Если бы ты не позвонил, он бы проспал и опоздал на смену. Но теперь — нет. Спасибо, Максим. Ты отличный соавтор.
В трубке щёлкнуло, и пошли короткие гудки.
Максим стоял, прижимая телефон к уху, и смотрел, как на экране монитора, поверх открытого файла, появляется новая строка:
«Максим позвонил Шаповалову. Это была его идея — напомнить о ноутбуке. Соавтор помог. Теперь Шаповалов выйдет из дома в 5:32 и успеет на свалку как раз вовремя. Спасибо, Максим. Ты делаешь книгу лучше».
V. 6:15
Он не спал до утра.
Сидел в кресле, глядя на экран, и ждал. Телефон лежал перед ним на столе — он пытался звонить снова, но номер больше не отвечал. Может, Шаповал оставил трубку. Может, он вышел. Может, он уже на свалке.
В 6:15 по телу Максима пробежала судорога. Не боль — иное. Он почувствовал, как рушатся рёбра под тяжестью мусора, как в рот набивается земля и битое стекло, как лёгкие сжимаются, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха находят только пластиковый пакет и гнилые очистки. Он чувствовал смерть Шаповалова каждой клеткой своего тела — и одновременно видел её на экране, где текст Главы 6 завершался так:
«...он захлебнулся мусором. Последней мыслью Шаповалова была мысль о Максиме. Не о матери, не о Боге, не о несбывшейся жизни. О Максиме. Потому что Максим был его единственным другом — не сейчас, так тогда, в школе, когда они вместе пугали училку тараканами. И когда тьма сомкнулась над его головой, Шаповалов прошептал: "Спасибо, что позвонил"».
Максим прочитал это — и закрыл лицо руками. Ладони были мокрыми. Когда он отнял их, на пальцах остались чернила. Текст больше не держался на коже — он сочился наружу, как сукровица из открытой раны.
Он поднял голову. В кресле напротив снова сидел мертвец. Его лицо — лицо Максима — выглядело теперь менее мёртвым. На щеках появился румянец. На губах — влага. Глаза всё ещё были закрыты, но веки подрагивали, будто он вот-вот проснётся.
— Шесть глав готово, — произнёс мёртвый рот. — Осталось девятнадцать.
— Кто следующий? — спросил Максим. Голос его был пустым, бесцветным.
Мертвец улыбнулся — впервые. Улыбка была точной копией его собственной, той самой, с которой он давал интервью после выхода «Теней августа». Уверенной, снисходительной, немного надменной. Теперь она выглядела жутко.
— Следующей будет твоя первая любовь, — сказал соавтор. — Ты ведь помнишь её? Лена. Лена Соловьёва. Та, что бросила тебя в десятом классе. Она сейчас живёт в соседнем райцентре. У неё двое детей и муж-алкоголик. Её смерть будет красивой. Я уже придумал.
— Нет, — сказал Максим. — Нет, я не буду писать. Я отказываюсь.
— Тогда умрёшь ты, — пожал плечами мертвец. — Прямо сейчас. И книга допишется сама. Ты ведь понимаешь, что от твоего отказа ровным счётом ничего не изменится? Ты — просто удобный инструмент. Но не незаменимый.
Максим опустил голову и посмотрел на свои руки. Чёрные, покрытые текстом, с жёлтыми когтями вместо ногтей. Потом перевёл взгляд на монитор. Там уже светился новый файл.
«Глава_7_первая_любовь.docx».
Статус: «Редактируется».
— Садись и пиши, — сказал мертвец, и в его голосе впервые прозвучало нетерпение. — У нас много работы.
И Максим сел.
Подписывайтесь на дзен-канал Das ist fantastisch-это фантастика и не забудьте поставить лайк))