Глава 5. Сценарий для двоих
I. Звонок
Телефон зазвонил в сумерках.
Максим к тому времени уже битый час сидел на полу кухни, привалившись спиной к холодному шкафчику, и смотрел, как по его рукам медленно, словно водоросли в тёмной воде, плывут буквы. Они перемещались — он не сразу это понял, решил, что галлюцинирует, но нет: строки на коже двигались. Строчки перестраивались, слова менялись местами, как будто текст на его теле был живым черновиком, который кто-то продолжал редактировать прямо сейчас.
Он провёл пальцем по предплечью, пытаясь стереть надпись, но буквы ушли глубже — теперь они проступали изнутри, как синяки, как кровоподтёки, поднимающиеся к поверхности из толщи тканей.
И тогда зазвонил телефон.
Максим дёрнулся. Мобильник лежал на кухонном столе, экраном вниз, и вибрировал так, что вся столешница гудела. Он не помнил, когда в последний раз слышал этот рингтон — семь лет назад он поставил на вызов песню, которую любила Катя, какой-то дурацкий французский шансон с аккордеоном. Теперь эта мелодия резанула по нервам острее любого скримера.
Он поднялся — ноги затекли и не слушались, пришлось опереться о стол — и взял телефон. На экране светилось: «Катя».
Семь лет она не звонила. Семь лет молчания, сухие открытки на Новый год, редкие лайки в соцсетях. И вот теперь — звонок, в час, когда его тело покрывается текстом, как проказой, а за стеной дышит нечто, свившее гнездо из старых рукописей.
Он нажал «ответить» и поднёс трубку к уху.
— Катя?..
В динамике трещало, шипело, словно сигнал пробивался сквозь толщу помех. А потом сквозь белый шум прорвался голос — высокий, срывающийся, полный ужаса:
— Максим! Максим, что ты пишешь?!
Он застыл. Слова застряли в горле.
— Я... Я не...
— Не ври мне! — она почти визжала, и от этого визга у него заломило в висках. — Мне приснился сон. Такой сон, Максим. Я видела себя со стороны. Я лежала в воде. В ванне. Вода была розовая, и я не могла пошевелиться, и ты стоял надо мной и что-то записывал в блокнот. Ты смотрел на меня и писал. Как будто ты... Как будто ты описывал мою смерть.
Максим почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он схватился за край стола, но пальцы соскользнули — на ладонях выступил холодный пот.
— Катя, послушай, — начал он, но она не слушала.
— Ты знаешь, что самое страшное? Я проснулась и почувствовала это. На запястьях. Как будто кто-то держал меня за руки. И в ванной пахло ландышами, хотя у меня нет никаких ландышей! Откуда этот запах, Максим?! Откуда?!!
Его горло сжалось. Ландыши. Проклятые ландыши.
— Я сейчас приеду, — сказал он. — Я всё объясню. Ты только не...
— Я боюсь воды, — прошептала Катя, и её голос вдруг стал тихим, почти детским. — Я с детства боюсь воды, Максим. Ты знал это. Ты знал, и ты всё равно...
Связь оборвалась. Короткие гудки ударили в ухо, как пульс. Максим стоял, прижимая телефон к виску, и смотрел на свою руку. На тыльной стороне ладони, прямо поверх вен, проступила новая строчка:
«...вода была розовой...»
II. Погоня за текстом
Он бросился к ноутбуку.
Экран вспыхнул, явив открытый файл — ту самую запертую паролем Главу 5. Файл, который ещё вчера требовал написать «я согласен», чтобы открыться. Теперь пароль не требовался. Глава была открыта, и Максим увидел заголовок:
«Глава 5. Бывшая жена»
Ниже шёл текст. Он читал, и с каждой прочитанной строкой холод внутри сгущался, превращаясь в ледяную глыбу, которая распирала грудную клетку.
Текст описывал Катю. Её квартиру. Её привычки. Её страх воды — тот самый, о котором знали только он и её мать, да и мать уже год как умерла. В тексте было всё: как она каждый вечер запирает дверь на три оборота, как пьёт чай с чабрецом перед сном, как раскладывает тапочки строго параллельно. Детали, немыслимые для постороннего. Детали, которые знал только он.
И финал. Текст обрывался на полуслове, но то, что было написано, заставило Максима зажать рот рукой:
*«Она ляжет в ванну в 23:47. Вода будет слишком горячей, но она не заметит. Она будет думать о Максиме, о том, как они когда-то смотрели старые фильмы, и не заметит, как запястья коснётся что-то холодное. А потом вода начнёт розоветь...»*
Максим взглянул на часы в углу экрана: 23:31.
Шестнадцать минут.
Он заметался по комнате. Позвонить ей? Телефон не отвечал — он набирал снова и снова, но слышал только механический голос: «Абонент временно недоступен». Ехать к ней? До города сорок минут, даже если гнать на пределе. Скорую? Полицию? Что он им скажет? «Моя книга убивает мою бывшую жену, пришлите кого-нибудь»?
И тогда он сделал то, что показалось ему единственным выходом: сел за клавиатуру и попытался переписать сцену.
Пальцы застучали по клавишам. Он стирал строки, вписывал новые — чтобы Катя не заходила в ванную, чтобы она ушла из дома, чтобы она позвонила соседке, чтобы случилось что угодно, кроме... Но текст не поддавался. Он менял слова, а они возвращались обратно. Он удалял абзацы — они восстанавливались, как отрастающие конечности ящерицы. Он бил по клавишам, а с экрана на него смотрели те же самые строки, только теперь они дополнялись:
«Он попытается её спасти. Это предусмотрено. Его попытки — часть сюжета».
Максим отшвырнул ноутбук. Пластик ударился о стену, экран погас. Из дыры в гипсокартоне донеслось тихое, скрипучее хихиканье.
— Ты не можешь переписать мой текст, — произнёс голос. — Ты можешь только дописать. Она умрёт. Это уже случилось. Время здесь — условность. Ты поймёшь.
Максим опустился на колени и закричал.
III. Вода розовеет в 23:47
Следующие шестнадцать минут он не помнил.
Потом, много позже, пытаясь восстановить хронологию, он не мог сказать, что делал в эти минуты. Метался? Плакал? Пытался выломать дверь, которую снова заклинило? Звал на помощь, хотя ближайшие соседи были за полкилометра?
Единственное, что он помнил отчётливо, — как смотрел на часы. 23:44. 23:45. 23:46.
В 23:47 по рукам пробежала судорога. Пальцы сжались сами собой, ногти — жёлтые, отросшие, чудовищные — впились в ладони. А потом он почувствовал воду. Не свою воду — чужую, горячую, обжигающую. Она смыкалась над головой, заливала лёгкие, и он захлёбывался, хотя сидел на сухом полу собственного кабинета.
И тогда он ощутил другое: её страх. Катин страх — липкий, удушливый, смешанный с запахом ландышей. Он проник в него, как проникает холод сквозь щели в окне. Он чувствовал её мысли: «Почему я не могу пошевелиться? Почему вода розовая? Где Максим? Он обещал, что всё объяснит...»
А потом — тишина.
И новый текст на тыльной стороне ладони:
«...она умерла, думая о нём...»
Сознание Максима погасло, как погас до этого экран ноутбука.
IV. Сцена в морге
Очнулся он на рассвете. Тело лежало на полу кабинета в неестественной позе — руки раскинуты, голова запрокинута, из открытого рта тянулась ниточка слюны. Он сел, с трудом разлепив веки, и первым, что он увидел, был монитор.
Ноутбук стоял на столе. Целый, без единой трещины, словно и не улетал в стену. На экране горел файл. Глава 5 была дописана.
Новый абзац гласил:
«Её тело нашли утром. Соседка, встревоженная тишиной и открытой дверью, вызвала полицию. Вода в ванне была холодной и совершенно прозрачной — кровь осела на дно, свернувшись тёмными сгустками. Следов насилия не обнаружено. Следователь записал: "Несчастный случай. Поскользнулась, потеряла сознание, захлебнулась". Но Максим знал правду. Потому что в ночь её смерти ему приснилась рыжая кошка — та самая, которую он видел перед смертью соседа. Кошка сидела на бортике ванны и смотрела на Катю человеческими, полными печали глазами».
Максим дочитал и закрыл лицо руками. Из дыры в стене пахнуло ландышами — густо, приторно, празднично.
Фигура в чёрном пальто не появилась. Но голос — теперь уже не из стены, а изнутри, из его собственной головы — произнёс с удовлетворением:
— Отличная глава. Одна из лучших.
Максим медленно опустил руки и посмотрел на свою ладонь. На ней, прямо по линии жизни, которую хироманты называют «линией судьбы», тянулась цепочка букв:
«...глава 5 завершена...»
А ниже — новый текст, только начавший проступать:
«...следующей будет...»
Имя ещё не появилось. Но Максим знал, что оно появится. Потому что книга ещё не дописана. А смерть через творчество — это не метафора. Это технология.
V. Язык соавтора
Он не спал до полудня. Сидел на полу, глядя на свои руки, на которых, как на экране радара, проступали всё новые и новые строки. Текст больше не был разборчивым — он превратился в сплошную вязь, покрывающую его до плеч, до шеи, и, судя по ощущениям, дальше, на грудь, на спину, на бёдра. Он становился книгой. В прямом смысле.
В полдень он встал и пошёл в ванную. Зеркало отразило человека, которого он больше не узнавал. Проплешины на голове слились в одну сплошную лысину с неровными краями. Рот запал — не хватало уже пяти или шести зубов, десны выглядели усохшими, старческими. Глаза запали так глубоко, что стали почти не видны в тёмных провалах глазниц.
Он открыл рот, чтобы закричать — и не смог. Язык не слушался. Он застыл, одеревеневший, как чужой трансплантат, который организм отторгает, но не может исторгнуть.
Максим высунул язык к зеркалу.
На его поверхности, на розовой, некогда живой плоти, проступили буквы. Не снаружи — изнутри. Словно кто-то вырезал текст на самой ткани, и теперь буквы просвечивали сквозь эпителий, как татуировка, сделанная под слизистой.
«...я — соавтор...»
Он прочитал это в зеркале, перевернув надпись в уме, и тихо, бессильно застонал. Соавтор прорастал в него. Колонизировал не только кожу, но и мышцы, и нервы, и, возможно, мозг. Каждая напечатанная буква отнимала часть тела и заменяла её текстом. В финале, когда книга будет дописана, от Максима Краева не останется ничего — только стопка бумаги и обложка из человеческой кожи.
Он отвернулся от зеркала и побрёл обратно в кабинет. На пороге замер: в кресле, лицом к монитору, кто-то сидел.
— Садись, — сказала фигура, не оборачиваясь. — У нас много работы.
Это был не материнский голос и не женский с диктофона. Теперь это был его собственный голос. Абсолютно идентичный, только лишённый эмоций — ровный, как текст на странице.
Максим обошёл кресло и увидел лицо фигуры. Впервые за всё время капюшон чёрного пальто был откинут.
На него смотрело его собственное лицо. Только мёртвое. С закрытыми глазами, с заострившимися чертами, с синевой на губах. Мёртвый Максим сидел в его кресле, и его губы шевелились, диктуя текст, который его живой двойник должен был записать.
— Глава 6, — произнёс мёртвый рот. — Пиши.
Максим подошёл к столу, чувствуя, как подкашиваются колени. Взял стул (второй, не тот, где сидел мертвец), пододвинул его к углу стола и положил пальцы на клавиатуру. Он больше не спрашивал «зачем». Катя мертва. Глава 5 написана. Оставалось ещё двадцать, и единственный способ выжить — писать. А единственный способ сохранить рассудок — надеяться, что финал можно изменить.
— Глава 6, — повторил мёртвый Максим. — «Однокурсник».
И текст хлынул сквозь него, как холодная вода сквозь пальцы, как розовеющая вода сквозь сомкнутые Катины губы. Максим печатал, не разбирая слов, не вникая в смысл, только молясь, чтобы в этой главе не было никого, кого он любит.
Но он уже знал: будут все. Книга забирает по одному. И последней страницей станет его собственная смерть.
Подписывайтесь на дзен-канал Das ist fantastisch-это фантастика и не забудьте поставить лайк))