У нас Энгельсов много
Воскресный день, литургия… «Ещё молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих», — и читаю записки: «Графиды» — понятное дело, Глафиры, «Великониды» — Еликониды, «Ириньи» — Ирины, «Опоросиньи» — Евфросинии, «Полухерии» — ясно, Пульхерии. Илон, Крисов и Лайм приходится опускать — это некрещёные дети несмышленых родителей.
Потом «ещё молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих»: «Сахардона» — то есть Сакердона, «Ареста» — это Орест, «Вилена, Кима, Новомира и Энгельса»…
— А это, — спрашиваю, — что за люди?
— Дак они, — отвечают, — все крещёные. Раньше, пока вас не было, у нас бабки крестили: молитовку погундят, а уж как родители назовут, в том наименовании и оставляли. А Энгельс — Геля, стало быть: хорошее имя! У нас Энгельсов много…
Чем батюшка не хорош
И вот захотелось мне познакомиться хоть с одной такой «бабкой», которая по дерзновению своему крестила здешних младенцев, Новомиров и Энгельсов. Вообще-то крестить может всякий крещёный человек, но только если нет священника и при том обстоятельства понуждают, — то есть в исключительных или, как теперь говорят, экстремальных, ситуациях.
В прежние времена женщины знали это: родит где-нибудь на покосе, видит, что не жилец, обмакнёт пальцы в кринку с водой: «Крещается раб Божий, — назовёт имя, — во имя Отца, аминь, — влажными пальцами коснётся головки младенца. — И Сына, аминь, — снова коснётся. — И Святаго Духа, аминь, — коснётся и в третий раз. — Ныне и присно, и во веки веков, аминь». Всё, готово.
А если нет воды рядом, то даже и так — без воды. Коли после того помрёт младенчик, священники его отпевают как крещёного христианина, а коли выживет — остаётся только святым миром помазать. Конечно, век этот был на земле нашей — куда как исключительный, поэтому приходилось крестить и без священников, но о зачем же нечеловеческие имена?..
А бывало ещё, что «крестительницы» эти придумывали всякие слухи: то батюшка нехорош, потому что богатый, а когда оказалось, что бедный, и это плохо — настоящий поп не может быть нищим; то — в каждом селе у батюшки есть своя жена, а коли не так, то — больно строг с женщинами, неласков, хотя мог бы и внимание оказать: мало ли что священник — мужчина всё же, вон какая борода… Дальше стал неправильным, поскольку звался не Алексием, а всех правильных попов, дескать, непременно зовут Алексиями, взять хотя бы Патриарха, которого по телевизору показывают. В подтверждение этих слов говорили ещё, что перед подписью своей я ставлю букву «о» с точкой, а, к примеру, когда председатель колхоза уходит в отпуск, то за него остаётся механик и он ставит тогда перед своею подписью «и. о.»…
"Не люблю!"
И вот повели меня к одной знаменитости: говорят, у неё даже свой «поповский фартук» есть, специально для крещения. Заходим в избушку: сидит за столом старуха в истрёпанной епитрахили и что-то пишет. А епитрахиль — главное священническое облачение, без неё никакой службы не сослужить, и, конечно, никому, кроме священника, надевать её не полагается. Видать, осталась от батюшки, утраченного в тридцатые годы. Поздоровались. Бабка и объясняет:
— Кошечка моя потерялась. Теперь вот, паря, лешему приходится письмо писать, чтобы возвернул кошечку.
— На каком же, — говорю, — языке составляете послание ваше?
— Ты что ж, не знаешь, как лешему письма пишут? - удивляется она. - А ещё священник!.. Чему вас там только учат… Справа налево!
— А какой адрес?
— Да никакой: положи под крыльцо — и будет доставлено.
Да, думаю я себе, коли во святом крещении человек с Богом соединяется, то с кем же соединяла души людей эта чудодеица в «поповском фартуке»?.. То-то возле её логовища никто естественной смертью давно уже не помирает, и ни единого человека отпеть нельзя: сплошь самоубийцы. В прошлом месяце тракторист додумался на ходу выбраться из своего трактора и лечь под гусеницу, а вчера, и сорока дней не прошло, его напарник проделал над собой то же самое — эпидемия…
Умирала она тяжело и мучительно. Я приезжал исповедовать её, пытался как-то навести на покаяние, но без толку: она лишь злобствовала на близких, на соседей, знакомых и, корчась от боли, выкрикивала: «Не люблю их всех!.. Не люблю!» С этими словами и умерла.
А ветхую епитрахиль, послужившую спервоначала неизвестному мне новомученику и претерпевшую затем множество надругательств и оскорблений, я выстирал, окропил святою водою и спрятал в тихое место — пусть отдыхает.