Окончание
Белый порошок оседал на стенках. Она делала это методично, аккуратно, стараясь не просыпать ни крупинки. Затем она взяла обычный тетрадный листок в клеточку, согнула его пополам и ссыпала туда смертельную пудру. Свернула аккуратный конвертик, как делают бабушки на рынке, продавая семечки. Только в этом пакетике была не жизнь, а смерть. Она положила пакетик в карман своего единственного выходного клатча. Первый этап готов.
Второй этап – оружие добивания. Клофелин – это только начало. Нина не хотела, чтобы они просто уснули и умерли во сне. Это было бы слишком гуманно, слишком легко. Они должны были заплатить кровью. Она открыла ящик стола, там лежали ножи. Хлебный с зазубринами, овощной маленький и он, мясницкий нож. Широкое лезвие, тяжелая деревянная ручка. Этим ножом она рубила курицу на праздники, резала мясо на пельмени, которые так любила Юля. Теперь этому ножу предстояло разделать другую дичь. Он был туповат. Нина достала точильный брусок. Она намочила его водой и начала водить лезвием. Вжик, вжик, вжик. Звук металла о камень. Монотонный, гипнотизирующий. Нина точила нож полчаса. Она проверяла остроту на листе газеты «Правда». Нож входил в бумагу, как в масло, разрезая портреты членов политбюро на тонкие ленты.
— Острый, – прошептала она.
Она не испытывала страха. Странно, да? Женщина готовится к тройному убийству, а руки у нее не дрожат. Знаете почему? Потому что страх выгорел. Его место заняла холодная, расчетливая целеустремленность. Она чувствовала себя хирургом, который готовится вырезать раковую опухоль. Шрам, Бугай и Хлыст были опухолью на теле этого мира, и она просто собиралась провести операцию.
Третий этап – маскировка. Это было самое сложное, ей нужно было стать приманкой. Нина подошла к зеркалу в прихожей. Из мутного стекла на нее смотрела уставшая, постаревшая тетка с серым лицом и черными кругами под глазами. Вдова. Мать убитой. Такую женщину бандиты не подпустят к себе. Над такой они только посмеются. Ей нужно было стать другой. Ей нужно было стать той, кого они поймут. Доступной. Пьющей. Отчаявшейся бабой, которая ищет утешения на дне стакана и в мужских объятиях.
Нина полезла в дальний угол шкафа, достала платье, темно-синее, с люрексом, с глубоким вырезом. Она носила его лет пять назад, на свадьбе племянницы. Оно было ей чуть тесновато, но это даже к лучшему. Вульгарность. Вот ее щит сегодня. Она надела платье, тело казалось чужим. Затем косметика. Старая тушь-плевалка ленинградская. Нина поплевала на брусок, густо намазала ресницы. Они слиплись паучьими лапками. Помада. Ярко-рубиновая, почти вызывающая. Она накрасила губы, специально чуть выйдя за контур. Румяна. Когда она закончила, из зеркала на нее смотрела не Нина Савельева, на нее смотрела потасканная, вульгарная женщина с безумным блеском в глазах.
— Идеально, — сказала она своему отражению. «Ты им понравишься».
Она собрала тревожный чемоданчик, старая хозяйственная сумка. В нее отправились: бутылка водки «Пшеничная», купленная заранее в магазине, где продавщица сочувственно покачала головой, мол, запила баба с горя, ну и пусть имеет право; газетный свёрток с ножом; три гранёных стакана (пластиковой посуды в СССР не было, а пить из горла эстет Шрам вряд ли станет, если дама угощает); банка солёных огурцов. Закуска — это святое, это усыпляет бдительность. И пятое. И тот самый бумажный пакетик с порошком. Нина оглядела квартиру. Возможно, она видит ее в последний раз. Если что-то пойдет не так, если они догадаются, если нож соскользнет... Она посмотрела на фотографию Юли в траурной рамке на серванте. Девочка улыбалась, прижимая к груди букет сирени.
— Потерпи, доченька, — шепнула Нина. — Мама идет. Мама скоро придет к тебе, но сначала я отправлю к тебе их, чтобы ты могла плюнуть им в рожи на том свете».
Она выключила свет. Щелчок выключателя прозвучал, как выстрел стартового пистолета. Нина вышла в подъезд. Каблуки гулко стучали по ступеням. На лавочке у подъезда сидели соседки. Увидев Нину, они замолчали, разинув рты. Накрашенная, в платье, с водкой в сумке, через неделю после похорон дочери.
— Стыдоба-то какая! – прошипела одна вслед. — Дочь в земле, а она уже губы намалевала. Заливать пошла.
— Ох и не говори, Петровна.
Нина слышала их. Раньше она бы сгорела от стыда. Но сейчас эти слова были для неё музыкой. Значит, маскировка сработала. Если свои поверили, что она опустилась и пошла гулять, то и чужие поверят. Она шла по темным улицам Торфяного. Ветер трепал подол платья. Внутри, в животе, был ледяной ком, но снаружи она была горячей. Она шла в бар-«Встречу», местную «стекляшку», где собиралась вся шваль района. Она шла не как жертва. Она шла как охотник, накинувший шкуру овцы, чтобы подобраться к волкам на расстояние удара.
Пивная «Встреча» в поселке Торфяной. Местные называли ее просто «стекляшка». Это было архитектурное убожество эпохи позднего застоя. Бетонная коробка с огромными, вечно грязными витринами, через которые мир казался мутным и безнадежным. Вечером пятницы 1987 года «стекляшка» гудела, как растревоженный улей. Здесь пахло прокисшим пивом «Жигулевское», дешевыми папиросами «Прима», мокрой шерстью и мужским потом.
Здесь решались судьбы, пропивались авансы и бились морды. Это было единственное место, где можно было забыть, что ты живешь в болоте. Когда дверь пивной распахнулась, впуская внутрь душный вечерний воздух, никто сначала не обратил внимания. Но через секунду гул начал стихать. Разговоры оборвались на полуслове. Мужики с кружками замерли, забыв сдуть пену. На пороге стояла Нина Савельева.
Яркое, вульгарное платье с блестками, которое обтягивало ее похудевшее тело. Губы, намазанные красной помадой так густо, что казались кровавой раной на лице. Начес на голове, щедро залитый лаком «Прелесть». И глаза. Глаза, в которых горел лихорадочный, безумный блеск. Она не была похожа на скорбящую мать. Она была похожа на дешевую вокзальную «труженицу», которая решила напоследок гульнуть на все деньги.
— Ох, матушки! – ахнула буфетчица Клава, выронив тряпку. — Совсем баба умом тронулась.
Нина сделала глубокий вдох. В легкие ударил запах табака и перегара. Запах тех, кто убил ее дочь. Этот запах должен был вызвать тошноту, но он вызвал только прилив адреналина. Она шагнула внутрь. Стук её каблуков по выщербленной плитке звучал как отсчёт таймера. Она знала, где они сидят. Их столик всегда был в углу, блатной, подальше от сквозняка и поближе к выходу. Шрам, Бугай и Хлыст. Они были там. Шрам вальяжно развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах фирменную зажигалку. Бугай с громким чавканьем грыз вяленую воблу, сплёвывая чешую прямо на пол. Хлыст что-то рассказывал, захлебываясь смехом.
Нина шла прямо к ним. Толпа расступалась перед ней, как воды Красного моря. Люди смотрели на нее со смесью ужаса и брезгливости. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то шептал: «Допилась бедняга». Нина чувствовала эти взгляды кожей, но они отскакивали от нее, как пули от брони. Сейчас она не Нина. Она – актриса. И это ее главная роль. Она подошла к столику и остановилась. Тень упала на лицо Шрама. Он недовольно поднял голову, готовясь послать наглеца матом, но увидел Нину. Его брови поползли вверх. В пивной повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло витрины.
— Опаньки! – протянул Шрам, и его губы растянулись в глумливой усмешке. — Какие люди! Петровна, ты ли это? Или призрак?
Бугай перестал жевать, уставившись на неё масляными глазками. Хлыст хихикнул, но как-то нервно.
— Я, Серёжа, я! — Голос Нины был хриплым, низким. Она специально добавила в него нотки пьяной развязности. — А ты кого ждал? Пугачёву?
— Да уж не тебя, — хмыкнул Шрам. — Ты ж у нас вроде как в трауре. Или всё, отплакалась? Решила жизнь с чистого листа начать?
Это была провокация. Он проверял её. Он хотел увидеть слёзы, истерику, обвинение. Но Нина не дрогнула. Она театрально вздохнула и присела на край свободного стула, закинув ногу на ногу. Платье задралось, открывая колено. Взгляд Бугая тут же приклеился к её ноге.
— Тошно мне, мужики, — сказала она, глядя прямо в глаза убийцы своей дочери. — Дома хоть в петлю лезь. Тишина, стены давят, выть хочется. А тут у вас жизнь, весело.
Шрам прищурился. Он был зверем, и у него было чутье на опасность. Но сейчас его чутье сбивали с толку гормоны и алкоголь. Перед ним сидела баба, одинокая, свихнувшаяся от горя баба, которая сама пришла к нему. Это льстило его самолюбию. Это подтверждало его власть. Я убил ее дочь, а она ко мне клеится. Вот я какой крутой.
— Весело, говоришь? — Он выпустил струю дыма ей в лицо. Нина даже не сморщилась. — Налей ей, Хлыст, пусть выпьет для памяти души.
— Пиво ваше, как помои, — фыркнула Нина, отстраняя протянутую Хлыстом грязную кружку. Она полезла в свою хозяйственную сумку. Медленно, чтобы они видели каждое движение. На свет появилась бутылка водки «Пшеничная», с бескозыркой, и банка огурцов. — У меня своё, нормальное, угощаю.
Глаза Бугая загорелись. Халявная водка — это аргумент, против которого нет приёма в русском посёлке.
— О, другое дело, — прогудел он. — Уважаю, Петровна.
Но Шрам остановил его руку.
— Погоди, ты чего это, Петровна, такая добрая? С чего бы нам твою водку пить?
Нина посмотрела на него долгим, затуманенным взглядом.
— Потому что больше не с кем, Серёжа. Все от меня шарахаются, как от чумной. Боятся. А вы? Вы не боитесь. Вы вообще ничего не боитесь. Я же знаю.
Это был точный психологический удар. Она погладила его эго.
— Ну, это верно, — самодовольно кивнул Шрам. — Мы не боимся. Ладно, наливай.
Нина покачала головой.
— Не здесь.
— Чего? — не понял Шрам.
— Шумно здесь. Воняет. И пялятся все. — Она кивнула на соседние столики, где десятки глаз сверлили их спины. — Не хочу я при свидетелях. Хочу по-человечески посидеть. Душу излить. А может, и не только душу.
Она понизила голос до интимного шёпота и слегка коснулась руки Шрама. Его пальцы были холодными и влажными. Ей хотелось отдёрнуть руку, вытереть её о платье, сжечь кожу кислотой. Но она заставила себя улыбнуться. Улыбкой, которая обещала всё. Шрам переглянулся с Бугаем. В их глазах читалось одно и то же. Похоть и жадность. Легкая добыча. Пьяная вдова, у которой крыша поехала. Почему бы и нет? Развлечемся, а потом... Ну, мало ли что с пьяной бабой случиться может. Упадет в канаву, замерзнет. Концы в воду.
— А куда пойдём? – спросил Шрам, уже поднимаясь. — К тебе?
— Нет, – отрезала Нина. — Дома не могу. Там напоминает всё.
— И куда тогда? В кусты?
— На завод, – предложила она. — В старый цех на болотах. Там тихо. Крыши есть, матрасы какие-то сторожа оставляли. Никто не помешает. Романтика.
Это было идеальное место. Штаб-квартира местных алкашей и наркоманов. Территория, где не действуют законы. Их территория. Поэтому они согласились сразу. Им и в голову не могло прийти, что их ведут не в спальню, а на эшафот. Они вышли из бара. Нина шла впереди, цокая каблуками. За ней, как три медведя, переваливались Шрам, Бугай и Хлыст. Толпа в «стекляшке» проводила их гробовым молчанием. Когда дверь за ними закрылась, кто-то сказал: «Ну всё, пропала баба. Пошла за дочкой следом».
Улица встретила их прохладой и стрекотом цикад. Фонари не горели, луна, как специально, спряталась за тучи. Они шли по тропинке к заброшенным торфоразработкам. Шрам шел рядом с Ниной, пытаясь приобнять ее за талию. Его рука скользнула по ее бедру.
— А ты горячая, Петровна, – прошептал он ей на ухо, обдавая перегаром. — Я и не знал, что в тебе столько огня. Знал бы, раньше бы зашёл.
— Всему своё время, Серёжа, — ответила Нина. Голос её был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Сейчас придём, выпьем, и будет тебе огонь. Такой огонь, что век не забудешь.
Бугай сзади гыгыкал, предвкушая халяву. Хлыст что-то насвистывал. Они шли весело, расслабленно. Они чувствовали себя охотниками, которые ведут глупую дичь в логово. Они не видели, как рука Нины крепче сжала ручку сумки. Там внутри звякнуло стекло бутылки и лезвие ножа. Они не видели ее глаз. В темноте их не было видно, но если бы Шрам заглянул в них сейчас, он бы протрезвел мгновенно, потому что в них была смерть. Впереди показался черный силуэт ангара. Огромный, с провалившейся крышей, он напоминал пасть чудовища. Ветер гулял в пустых оконных проемах, издавая завывающие звуки.
— Пришли, — сказала Нина.
— Ну, веди, хозяйка, — подтолкнул ее Шрам.
Они переступили порог. Темнота сомкнулась за их спинами. Ловушка захлопнулась. Обратной дороги не было.
Ангар на старых торфоразработках — это вам не пятизвездочный отель. Это бетонный гроб. Огромный, гулкий, продуваемый всеми ветрами, где под ногами хрустит битое стекло и крысиные кости. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и застарелым страхом. Идеальное место для того, чтобы исчезнуть. Или чтобы умереть. Нина и ее кавалеры вошли внутрь. Бугай, пыхтя, чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу, которая висела на ржавом гвозде. Видимо, оставили местные бомжи. Жёлтый, дрожащий свет выхватил из темноты остовы каких-то станков, похожих на скелеты доисторических чудовищ, и кучу грязных матрасов в углу.
— Ну, располагайся, королевна, – хохотнул Шрам, плюхнувшись на перевёрнутый деревянный ящик. — Квартира у нас без удобств, зато какая акустика! Эй, Бугай, тащи стаканы!
Нина поставила свою хозяйственную сумку на бочку, служившую столом. Её руки двигались чётко, как у фокусника. В темноте, прикрывая действие спиной, она достала бутылку «Пшеничной». Щёлк. Пробка слетела. Звон стекла. Три гранёных стакана выстроились в ряд. А теперь магия. Пока Бугай и Хлыст устраивались на соседние ящики, а Шрам закуривал очередной Marlboro, Нина незаметно высыпала содержимое заветного пакетика в водку. Прямо в бутылку? Нет, слишком рискованно, вдруг сама хлебнет. Она рассыпала порошок по стаканам. Равномерно. Смерть была белой, как первый снег. Буль, буль, буль. Прозрачная жидкость накрыла порошок, растворяя его без остатка. Клофелин из 80-х – страшная штука. В сочетании с алкоголем он бьет не в голову, он бьет сразу в центральную нервную систему.
— Ну что, мальчики? — Нина повернулась к ним, держа по стакану в каждой руке. Третий стоял на бочке. На ее лице играла та самая пьяная улыбка, от которой у Шрама уже потекли слюнки. — Давайте, чтоб не зря пришли.
Шрам принял стакан. Его пальцы коснулись пальцев Нины.
— За знакомство? – подмигнул он.
— Нет, – тихо сказала Нина. — За тишину. Чтоб никто не мешал.
— Хороший тост! – рявкнул Бугай и, не чокаясь, опрокинул содержимое в свою бездонную глотку.
Хлыст последовал его примеру. Шрам, как истинный гурман, выпил медленнее, смакуя, и тут же занюхал рукавом джинсовки.
— Крепкая! — крякнул он. — Тёплая только!
— Ну, ничего, сейчас согреемся другим способом.
Нина сделала вид, что отпила из горла бутылки, и поставила её на стол.
— Огурчик, — предложила она, протягивая банку.
Они ели. Они смеялись. Хлыст начал травить какой-то сальный анекдот про тёщу. Нина сидела напротив, на краешке матраса, и смотрела на них. Она считала секунды. Одна минута. Полет нормальный. Три минуты. Бугай перестал жевать. Его лицо, и без того не обезображенное интеллектом, стало похожим на маску из сырого теста. Глаза начали разъезжаться. Пять минут.
— Слышь, Шрам! – пробормотал Хлыст, и язык его запнулся, будто во рту выросла вата. — Чё-то меня повело с одной стопки.
Шрам попытался встать. Он был крепче всех, опытнее. Он понял, что происходит что-то не то.
— Ты чего нам подлила, змея? – прохрипел он. Его рука потянулась к поясу, где, Нина знала, висел финский нож. Но рука не слушалась. Она была как чужая. Тяжелая, свинцовая. Ноги подкосились, и хозяин района рухнул на колени, ударившись о бетон.
В ангаре повисла тишина. Страшная, неестественная. Только тяжелое, хриплое дыхание трех мужчин, которые стремительно превращались в куски мяса. Клофелин сделал свое дело. Давление рухнуло. Мозг отключил моторику. Они все видели, все слышали, но не могли пошевелить даже мизинцем. Они были заперты в собственных телах.
Нина медленно поднялась. Она стерла с губ яркую помаду тыльной стороной ладони. Маска больше не была нужна. Актриса ушла со сцены. Вышел палач. Подошла к бочке и развернула газетный сверток. Лезвие кухонного ножа тускло блеснуло в свете керосинки. Бугай уже валялся на боку, пуская слюни. Хлыст сидел, привалившись к стене, и из его глаз текли слезы ужаса. Он пытался что-то сказать, но выходило только мычание. Шрам держался дольше всех. Он стоял на четвереньках, тряся головой, пытаясь сбросить морок.
Нина подошла к нему. Она не спешила. Она присела перед ним на корточки, так, чтобы их лица оказались на одном уровне.
— Ну что, Сережа? – сказала она своим обычным тихим голосом. Голосом школьной уборщицы. — Весело тебе?
В глазах Шрама плескался первобытный ужас. Он узнал этот взгляд. Это был тот же взгляд, что и на кладбище, только теперь он был в сто раз ближе.
— Это ты! – выдавил он.
— Я! – кивнула Нина. — А ты кого ждал? Дьявола? Так я за него сегодня.
Она встала, взяла нож поудобнее. Рукоятка легла в ладонь, как влитая. Нина не стала произносить пафосных речей. Она подошла к Шраму сзади. Одной рукой схватила его за сальные волосы и резко запрокинула голову назад. Вжик! Звук был мокрым и неприятным, как будто разрезали арбуз.
Шрам дернулся, захрипел и затих, уткнувшись лицом в землю. Бугай и Хлыст видели это. Они лежали парализованные и смотрели, как женщина в блестках уничтожила их главаря.
Нина перешагнула через тело Шрама, подошла к Бугаю. Тот смотрел на нее глазами побитой собаки, в которых читалось: «Не надо, тетенька, не надо».
— Надо, Леша, надо, — ответила она на его немой вопрос.
Удар, прямо в сердце. Бугай дернулся и обмяк. Остался Хлыст, самый молодой, тот, кто держал нож у живота Кати. Он обмочился, темное пятно расплывалось по его светлым брюкам.
— Мама, – прошептал он еле слышно.
Нина остановилась. На секунду ее рука дрогнула. Ей стало его жалко? Нет. Ей стало противно.
— Не смей, – ледяным тоном сказала она. — Не смей звать мать. У тебя ее нет.
Третий удар... Все было кончено за две минуты. Три тела и абсолютная звенящая тишина, от которой закладывало уши. Нина стояла посреди ангара. Её нарядное платье было безнадёжно испорчено.. Она дышала тяжело, как после марафона. Но внутри... Внутри наступило облегчение. Тот ледяной ком, что жил в ней неделю, растаял. Боль не ушла, нет. Но ушла несправедливость. Чаши весов выровнялись.
Она подошла к бочке, чтобы забрать сумку. И тут случилось то, что потом сыграет роковую роль. Адреналин начал отпускать. Руки задрожали. Нина потянулась за сумкой и случайно задела локтем раскаленное стекло керосиновой лампы. На нежной коже предплечья мгновенно вздулся красный волдырь. Ожог. Характерный, в форме полумесяца. Она машинально потерла больное место, но боли почти не чувствовала. Сейчас это было неважно.
Нина собрала вещи. Пустую бутылку, отпечатков на ней быть не должно, но береженого Бог бережет. Банку с огурцами, стаканы. Нож она вытерла подолом платья, завернула в газету и сунула в сумку. Она задула лампу. Темнота снова накрыла ангар, спрятав ужас до утра.
Нина вышла на улицу. Небо на востоке уже начинало сереть. Скоро рассвет. Скоро проснется Торфяной. Проснется Волков. Проснутся родители этих троих. Она шла домой через спящий поселок, держась в тени деревьев. Она чувствовала себя странно опустошенной, будто из нее вынули все внутренности и набили ватой. Дома она долго мылась под холодным душем, смывая с себя кровь чужих сыновей. Она разрезала платье на мелкие куски и спустила в унитаз. Нож вымыла с содой три раза и поставила обратно в ящик стола.
Она легла в кровать, когда первые лучи солнца коснулись подоконника, и впервые за неделю она уснула без сновидений. Спала сном младенца, не зная, что ее идеальное преступление уже начало рассыпаться. Потому что, друзья мои, идеальных преступлений не бывает. Ожог на руке начал наливаться болью, а в баре «Встреча» десятки людей видели, с кем ушла пьяная Нина Савельева. И самое главное, двое местных пацанов-пионеров, которые решили с утра пораньше поискать цветмет в заброшенном цеху, уже подходили к ангару...
Утро субботы в поселке Торфяной началось с крика, от которого, казалось, вороны попадали с деревьев. Крик этот был детский, тонкий, вибрирующий от животного ужаса. Два местных пацана, Серёжка и Васька, пионеры и искатели приключений, решили с утра пораньше совершить набег на заброшенные цеха. В 1987 году сбор металлолома был делом почётным и даже прибыльным для школьников. А на старом заводе можно было найти медную проволоку или какую-нибудь латунную деталь. Они пролезли через дыру в заборе, хихикая и обсуждая вчерашний футбол, и направились к главному ангару. Дверь была приоткрыта. Внутри царил полумрак.
— Глянь, там кто-то спит, — шепнул Васька, указывая на тёмные силуэты на полу. — Алкаши, наверное.
Они подошли ближе, надеясь, может, стянуть пустые бутылки. Их тоже принимали по 20 копеек. Но чем ближе они подходили, тем страшнее становилось. Запах. Сладковатый металлический запах крови смешивался с вонью керосина и испражнений. А потом глаза привыкли к сумраку, они увидели Шрама. Его остекленевшие глаза смотрели прямо в потолок, а на груди зияла черная дыра. Они увидели тела Бугая и Хлыста. Пацаны вылетели из ангара, как пробки из шампанского. Они бежали до самого отделения милиции, не чувствуя ног, и орали так, что в окнах домов зажигался свет.
Через полчаса у ангара было не протолкнуться. Буханка скорой помощи, милицейский УАЗ, толпа зевак, которых отгоняли дружинники. Капитан Волков прибыл на место одним из первых. Он был бледен. Нет, он был зелен. Его руки тряслись так, что он не мог прикурить папиросу с третьей попытки. Когда он вошел внутрь и увидел то, что осталось от хозяев поселка, его вырвало прямо у входа.
Волков был ментом старой закалки, он повидал всякое: бытовуху, поножовщину по пьяни, трупы утопленников. Но это, это было другое. Здесь не было пьяной драки, здесь была казнь. Холодная, расчетливая, хирургически точная бойня. Три трупа, никаких следов борьбы. Никакого оружия. Только надпись. Волков смотрел на буквы «ЗА НЕЁ» и чувствовал, как ледяной пот течет по спине. Он знал, за кого. Он знал, чья это рука. И он знал, что это приговор не только бандитам, но и ему самому. Его бездействию.
Когда дело коснулось тройного убийства, да еще такого резонансного, советская милиция заработала как швейцарские часы. Следственная группа из района прилетела через час. Фотографы, эксперты, собака и, конечно, свидетели. В маленьком посёлке шила в мешке не утаишь. Уже через два часа в кабинете Волкова сидела трясущаяся буфетчица Клава из бара «Встреча».
— Да, были они вчера, — заикаясь, говорила она. — Шрам, Бугай, Хлыст. Сидели, пили.
— С кем ушли? – рявкнул следователь из района, молодой и злой лейтенант.
— С Савельевой, с Ниной Петровной.
— С матерью убитой?
— С ней. Она пришла, такая, накрашенная вся, в платье блестящем. Водкой их угощала. Сама видела, как они вместе вышли и пошли в сторону завода.
Пазл сложился мгновенно. Мотив – железобетонный. Месть. Возможность – была. Свидетели – весь бар. Но нужна была прямая улика. И она нашлась сама. В местную амбулаторию позвонили. Фельдшер, старенькая Анна Ильинишна, подтвердила.
— Да, заходила сегодня утром Нина. Рано, еще до открытия. Руку обожгла. Сильно, волдырь такой страшный. Сказала, «об чайник». Но ожог странный, будто об стекло раскаленное приложилось. Я ей перевязала, мазью помазала. Вот и все.
Капкан захлопнулся. Никаких глухарей, никаких висяков. Дело раскрыто по горячим следам. Система, которая не смогла защитить ребенка, с блеском сработала, чтобы покарать мать.
Задержание проводили без шума, но с опаской. Менты боялись. Чёрт её знает, эту бабу. Если она троих уголовников завалила, может, она сейчас с пулемётом встретит?
К дому Савельевой подъехали тихо. Волков и двое сержантов поднялись на этаж. Волков расстегнул кобуру. Ладонь потела на рукоятке табельного Макарова. Звонок в дверь прозвучал резко и требовательно. Тишина. Потом шаги. Спокойные, мягкие шаги. Щелкнул замок. Дверь открылась. На пороге стояла Нина. Без макияжа, в старом домашнем халате с аккуратно убранными волосами. На правой руке свежая белая повязка. Она посмотрела на Волкова. В ее глазах не было ни страха, ни безумия. В них была бесконечная вселенская усталость и покой. Тот самый покой, который наступает, когда ты сделал самую важную работу в своей жизни.
— Чай пить будешь, гражданин начальник? — спросила она просто.
Волков опешил. Он ждал истерики, ждал, что она кинется с ножом, ждал, что она будет отрицать.
— Нина Петровна Савельева, вы задержаны по подозрению… — начал он казенную фразу, но голос его дрогнул.
— Не надо, — перебила она. — Я знаю, я готова.
Она отошла в сторону, пропуская их в квартиру. В прихожей уже стояла собранная сумка: смена белья, мыло, зубная щётка, тёплые носки. Она знала, что за ней придут. Она ждала.
— Дайте хоть одеться, — попросила она.
Волков кивнул. Через пять минут она вышла из комнаты в строгом сером костюме. Подошла к серванту, где стояла фотография Юли с чёрной ленточкой и провела пальцем по стеклу, словно гладя дочь по щеке.
— Ну вот и всё, Юленька. Я иду к тебе, – прошептала она.
В машине ехали молча. Нина смотрела в окно на родной поселок, на людей, которые останавливались и провожали милицейский УАЗик взглядами. Новость уже облетела каждый дом: «Нинка Савельева бандитов порешила? Всех троих!» В глазах людей, которые смотрели ей вслед, не было осуждения. Там был ужас, смешанный с восхищением. Она сделала то, о чем мечтал каждый второй в этом забитом месте, но на что ни у кого не хватило духа.
Допрос вел сам Волков. Начальство из района решило, что «своей» она быстрее расскажет. Кабинет тот же самый. Тот же портрет Дзержинского. Тот же запах табака. Только теперь они поменялись местами. Теперь Волков боялся ее.
— Зачем, Нина? – спросил он, не глядя ей в глаза. — Ты же понимаешь, это расстрельная статья. Или психушка пожизненно. Трое человек.
Нина сидела прямо, положив перебинтованную руку на стол.
— Человек? — переспросила она тихо. — Там не было людей, капитан. Там были звери. Бешеные звери. А бешеных зверей отстреливают, если егерь — она кивнула на его погоны — не справляется со своей работой.
Волков поморщился. Каждое ее слово било его по лицу хлеще пощечины.
— Ты понимаешь, что ты натворила? Самосуд. Это же Средневековье. Есть закон.
— Закон? — Нина впервые усмехнулась, жуткой холодной улыбкой. — Где был твой закон неделю назад? Где был твой закон, когда они мою девочку в машину тащили? Где он был, когда ты мне говорил «загуляла»?
Она наклонилась вперед.
— Я не убивала людей, капитан. Я выносила мусор. Я делала твою работу. И я ни о чем не жалею. Если бы можно было вернуть время назад, я бы сделала это снова, только медленнее.
Она рассказала все, подробно, монотонно, как писала сочинение. Про клофелин из аптечки мужа, про нож, про то, как накрасилась, про то, как вела их в ангар, про то, как резала. Стенографистка, молоденькая девушка, записывающая показания, дважды выбегала из кабинета, зажимая рот рукой.
Волков курил одну за одной, и дым не мог заглушить запах ужаса, исходящий от этой спокойной женщины. Это было не признание убийцы, это был отчет солдата о выполненной миссии. Когда протокол был подписан, Волков посмотрел на нее с какой-то странной жалостью.
— Тебя же посадят, Нина, надолго.
— Мне все равно, — ответила она, глядя сквозь него. — Моя жизнь кончилась в том лесу, вместе с Юлей. А здесь? Здесь я просто доживаю. Зато они больше никого не тронут. Ни одну девочку. Считай, я спасла будущее, капитан. То, которое ты не уберег.
Ее увели в камеру предварительного заключения. Железная дверь захлопнулась с лязгом, отрезая ее от мира.
Но история на этом не закончилась. Наоборот, она только вышла на новый уровень. Слух о торфяной мстительнице вырвался за пределы района. Журналисты из Рязани, а потом и из Москвы почуяли сенсацию. Перестройка, гласность – такие темы были на вес золота. Мать против мафии. Бездействие милиции порождает монстров.
Надвигался суд. И это должен был быть не просто суд над убийцей. Это должен был быть суд над всей системой. Общество раскололось. Кто она? Кровавый монстр или народный герой? Святая грешница или расчетливый маньяк?
Суд над Ниной Савельевой стал не просто разбирательством по уголовному делу. Это был референдум. Референдум, на котором решался один единственный вопрос: имеет ли право мать взять в руки топор, если государство бросило свой щит в кусты?
Осень 1987 года. Районный суд Рязанской области. Здание старое, с высокими потолками и скрипучим паркетом, явно не рассчитанное на такие аншлаги. Люди стояли в проходах, висели на подоконниках, толпились на улице, передавая новости по цепочке. В зале было душно от дыхания сотен людей и от напряжения, которое можно было резать ножом.
В железной клетке («аквариумов» тогда еще не ставили) сидела Нина. Она казалась еще меньше, чем была, серая мышка в сером платке. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Ей было все равно, что говорит прокурор. Ей было все равно, что шепчет толпа. Она свой суд уже провела, приговор вынесла и привела в исполнение. А этот спектакль — это для живых. Она-то уже давно умерла.
Процесс стал сенсацией. Эпоха гласности развязала языки журналистам. Впервые в советской прессе открыто писали не о передовиках производства, а о бандитском беспределе и преступном бездействии милиции. Статьи с заголовками «Мать-волчица», «Суд Линча в Торфяном», «Кто виноват: убийца или система» выходили в «Огоньке» и «Комсомольской правде». В редакцию мешками приходили письма. «Свободу Савельевой!» – писали работяги с Урала. «Наградить надо, а не судить!» – кричали домохозяйки. Народ встал на дыбы. В Нине каждый видел себя – маленького человека, которого обидели, но который вдруг показал зубы. Прокурор, сухой мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко, требовал высшей меры, ну или как минимум 15 лет строгого режима.
— Это тройное убийство, — гремел он, стуча кулаком по трибуне. — Хладнокровное, спланированное. Она их отравила, а потом зарезала, как скот. Если мы ее оправдаем, завтра каждый начнет резать соседей за косой взгляд. Это анархия, товарищи.
Он был прав. По закону он был абсолютно прав. Но в зале его ненавидели. Его слова тонули в гуле неодобрения. А потом выступал адвокат, молодой, назначенный государством, но, видимо, проникшийся делом до глубины души. Он говорил тихо. Он не оправдывал убийство. Он просто рассказывал историю. Историю о том, как мать неделю искала дочь. О том, как капитан Волков, который сидел в зале красный как рак и мечтал провалиться сквозь землю, советовал ей выпить валерьянки. О том, как бандиты смеялись на похоронах.
— Нина Савельева не убивала людей, — сказал адвокат, глядя в глаза судье. — Она уничтожала зло, которое милиция и прокуратура допустили. Она была в состоянии аффекта. Не мгновенного, нет, аффекта, растянутого во времени. Горе выжгло в ней все человеческое, оставив только материнский инстинкт защиты. А защищать было уже некого, кроме памяти.
Ключевым моментом стало заключение психиатрической экспертизы. Врачи из Института Сербского долго работали с Ниной. Их вердикт был сложным, но спасительным: «Кумулятивный аффект». Это когда стресс накапливается капля за каплей, пока плотину не прорывает. В момент совершения преступления она отдавала себе отчет в действиях, но ее воля была подавлена доминирующей идеей возмездия. Проще говоря, она не могла поступить иначе.
Последнее слово подсудимой ждали, затаив дыхание. Нина встала. Она обвела зал своим пустым, спокойным взглядом.
— Я не прошу прощения, — сказала она. Голос ее был ровным, без дрожи. — Я знаю, что совершила грех, но перед Богом я отвечу. А перед вами я хочу сказать только одно. Матери, берегите своих детей, потому что если их отнимут, никто вам не поможет, только вы сами.
И села. Зал взорвался. Люди плакали, кто-то хлопал. Судья, пожилая женщина с уставшим лицом, долго стучала молотком, призывая к порядку, но в её глазах тоже блестели слёзы.
Приговор оглашали на следующий день. Судья понимала: если она даст максимум или огромный срок, народ снесет здание суда. Но и отпустить убийцу троих человек она не могла. Система должна была сохранить лицо. Учитывая исключительные смягчающие обстоятельства, состояние сильного душевного волнения, вызванное противоправными действиями потерпевших, суд приговорил Нину Савельеву к шести годам лишения свободы в колонии общего режима.
Шесть лет. За три трупа. Это было неслыханно мягко. Это была победа. Зал встретил приговор овациями. Люди кидали цветы к клетке. Нина даже не улыбнулась. Она просто кивнула, принимая свою судьбу, и позволила конвоирам надеть на себя наручники.
Что было дальше? Посёлок Торфяной изменился. Словно после страшной грозы воздух стал чище. Банда Шрама была обезглавлена. Мелкая шелупонь, увидев, что бывает за беспредел, притихла и попряталась по щелям. Матери перестали бояться отпускать дочерей на улицу. Капитан Волков через месяц после суда подал рапорт об увольнении по состоянию здоровья. Говорят, он спился окончательно и умер через пару лет от инфаркта, так и не сумев отмыться от позора. Нина отсидела свой срок. Не шесть лет, а три с половиной. Вышла по УДО за примерное поведение. В колонии ее уважали. Даже матерые уголовницы обходили ее стороной, называя уважительно «Мать». Она работала на швейном производстве, шила рукавицы, молчала и молилась.
В день освобождения у ворот колонии ее никто не встречал. Родни не осталось. Журналисты к тому времени уже нашли новые сенсации. Страна разваливалась, СССР доживал последние дни, и история «Мстительницы» из 87-го забылась на фоне глобальных катаклизмов.
Нина вернулась в Торфяной только один раз, на один день. Она пришла на кладбище, поправила оградку на могиле Юли, положила свежие цветы. Долго сидела на лавочке, разговаривая с фотографией на памятнике. О чём она говорила, знает только ветер и старые березы.
Затем она зашла в свою квартиру, пустую, пыльную, где время остановилось в тот самый июльский день. Собрала кое-какие вещи, продала квартиру за копейки попавшейся семье беженцев из южных республик и уехала.
Куда — никто точно не знает. Одни говорят, что она ушла в монастырь где-то под Псковом, замаливать грех убийства. Другие видели похожую женщину, работающую санитаркой в доме инвалидов, где она ухаживала за самыми тяжёлыми стариками, искупая вину служением.
След её затерялся в хаосе 90-х, но легенда осталась...