— Ты, Женечка, в туалете замок почини, а то я вчера тридцать минут куковала, как кукушка в настенных часах, — Елена Романовна проплыла мимо замершей Наташи, благоухая ландышами и уверенностью в завтрашнем дне. — И прописку мне справьте к понедельнику. Я узнавала, сейчас через МФЦ это быстро, не то что в наше время по очередям толкаться.
Наташа медленно опустила половник в кастрюлю с рассольником. Май за окном буйствовал сиренью, но в столовой резко похолодало. На календаре было двенадцатое число, в кошельке после оплаты курсов для Мирославы — три тысячи до аванса, а в прихожей — монументальный кожаный чемодан свекрови, который по объему мог бы соревноваться с небольшим садовым домиком.
— Мама, какая прописка? — Женя, до этого мирно ковырявший отверткой розетку, выпрямился и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Мы же договаривались, что вы просто в гости на недельку, пока у вас в квартире трубы меняют.
— А я передумала, — отрезала Елена Романовна, устраиваясь на диване и по-хозяйски поправляя декоративную подушку, которую Наташа купила на распродаже в прошлом месяце. — Жить в том районе стало решительно невозможно. Соседи сверху купили караоке, а снизу — собаку, которая воет так, будто ее не кормили со времен Октябрьской революции. Я свою квартиру сдала приличному молодому человеку. За тридцать тысяч, между прочим. Деньги лишними не бывают.
Наташа наконец обрела дар речи.
— Елена Романовна, у нас три комнаты. В одной мы с Женей, во второй Мирослава с Аленой, в третьей Юра. Вы куда прописываться собрались? В кладовку к пылесосу?
Свекровь посмотрела на невестку с тем непередаваемым выражением лица, с каким опытный завуч смотрит на двоечника, решившего поспорить о теореме Пифагора.
— Юрочка уже взрослый мужчина. Ему двадцать лет. Пора и честь знать, пусть на съемную идет. А я займу его комнату. Кровь — не водица, мать родную на улицу не выставите. А прописка мне нужна для льгот. Тут у вас поликлиника лучше и пенсионный фонд через дорогу.
Юра, вышедший из своей комнаты в наушниках и с тарелкой, на которой сиротливо лежал кусок хлеба с маслом, замер. Он явно услышал только часть про «взрослого мужчину» и «съемную квартиру».
— Бабуль, я на стипендию только коту корм куплю, и то если кот будет на диете, — подал голос Юра. — А за квартиру платить — это мне надо либо на три работы устроиться, либо банк грабить. Но для ограбления у меня куртки подходящей нет, мама ее в стирку закинула.
Наташа вздохнула. Быт в их семье всегда напоминал сложную игру в тетрис, где блоки постоянно падали не туда. Юра учился на инженера, Алена готовилась к поступлению, а Мирослава в свои шестнадцать пребывала в состоянии вечного протеста против земного притяжения и родительского контроля.
— Так, все за стол, — скомандовала Наташа. — Разберемся за едой.
Обед проходил в напряженной тишине, нарушаемой только стуком ложек. Рассольник удался, но Елена Романовна ела его так, будто совершала великое одолжение человечеству.
— Соли маловато, Наташенька. И огурцы, видать, из бочки, хруста нет. В моем детстве такие огурцы только поросятам отдавали, — заметила свекровь, отодвигая тарелку.
— В вашем детстве, Елена Романовна, и трава была зеленее, и Ленин в ГУМе галстуки выбирал, — парировала Наташа, чувствуя, как внутри закипает что-то посильнее супа. — А сейчас огурцы по сто пятьдесят рублей за килограмм, и те по акции.
Женя старательно прятал глаза в тарелке. Он был из тех мужчин, которые при виде семейного конфликта внезапно вспоминают, что им срочно нужно проверить давление в шинах или пересчитать все гвозди в гараже.
— Жень, ты чего молчишь? — Наташа посмотрела на мужа. — Мама твоя планирует Юру выселить и наш бюджет перекроить. У нас кредит за холодильник еще три месяца висит, если ты забыл.
— Ну, мам, — промямлил Женя. — Прописка — это же серьезно. Налоги вырастут, за воду больше платить...
— Я буду платить! — царственно махнула рукой Елена Романовна. — Из тех денег, что со сдачи своей квартиры получу. Пять тысяч в месяц буду отдавать. На общие нужды.
Наташа в уме быстро прикинула. Пять тысяч — это один поход в магазин за базовым набором: молоко, хлеб, масло и немного колбасы, если не смотреть на ценник. А аппетит у Елены Романовны был как у полка гусар после маневров.
Следующие три дня превратились в затяжную позиционную войну. Свекровь начала внедрять свои порядки. Первым делом она переставила все кастрюли в шкафу, заявив, что «по фэншую» (хотя слова этого не знала, называла «по-людски») тяжелое должно лежать внизу. В итоге Наташе пришлось трижды кланяться в пол, чтобы достать сковородку для утренней яичницы.
Потом Елена Романовна добралась до ванной. Все баночки с кремами и шампунями девочек были выстроены по росту, а «лишние», по ее мнению, убраны в коробку под раковину.
— Мама! Где мой бальзам для волос? — вопила из ванной Алена. — У меня сегодня свидание, я не могу идти с головой, похожей на стог сена!
— В коробочке, деточка, в коробочке, — невозмутимо отвечала бабушка, глядя в телевизор. — В твои годы надо о душе думать, а не о бальзамах. Мы в молодости хозяйственным мылом мылись, и косы были — в кулак не зажмешь.
Мирослава, более радикально настроенная, просто молча выносила вещи бабушки из своей комнаты обратно в прихожую. Чемодан Елены Романовны мигрировал по квартире как перекати-поле.
— Наташа, ты посмотри на них! — жаловалась свекровь вечером, когда Женя еще не вернулся с работы. — Никакого уважения к старшим. Я им жизнь облегчить хочу, мудростью поделиться, а они... Юра вообще дверь на замок закрыл. Я зашла пыль протереть на его системном блоке, а он как закричит: «Бабушка, это сервер, не трогай тряпкой!». Какая разница, север или юг, если там грязи на палец толщиной?
Наташа методично терла морковку. Она понимала, что если сейчас не предпримет что-то решительное, то к июню она сама окажется в этой самой коробке под раковиной.
— Елена Романовна, вы поймите, — мягко начала она. — У нас тут свой монастырь со своим уставом. Мы привыкли, что Юра сам протирает свой «север», а девочки знают, где их кремы. Вы гость, и мы вам рады. Но прописка — это навсегда. Это значит, что вы здесь хозяйка наравне со мной. А две хозяйки на одной кухне — это сюжет для фильма ужасов, а не для счастливой семейной жизни.
— Ах, вот ты как! — Свекровь картинно прижала руку к сердцу. — Значит, я лишняя? Значит, мать Женину — под мост? А я ведь ради вас квартиру сдала! Я уже аванс взяла и шторы новые в ту комнату заказала!
— Какой аванс? — Наташа замерла. — Кому?
— Племяннику подруги моей, Артемке. Он из пригорода приехал, ему жилье нужно. Я ему ключи отдала, он уже заселился. Так что мне возвращаться некуда, там теперь Артемка и его кактус.
Это был шах и мат. Наташа поняла, что план по захвату их жилплощади готовился тщательно, с привлечением резервов и тяжелой артиллерии. Елена Романовна не просто приехала — она сожгла за собой мосты, причем чужими руками.
Вечером, когда дети разошлись по углам, а Женя пытался сделать вид, что очень увлечен чтением инструкции к микроволновке, Наташа села напротив мужа.
— Женя, выбирай. Либо твоя мама едет к своему Артемке и забирает аванс, либо я забираю детей и уезжаю к своей маме в деревню. Там, конечно, туалет на улице, зато никто не строит мои шампуни по росту и не пытается выселить собственного внука.
— Наташ, ну как я ее выгоню? Она же мать... — Женя выглядел как побитый спаниель.
— А я жена. И мать твоих детей, которые уже неделю не могут нормально уроки сделать, потому что бабушка в их комнате слушает радио «Орфей» на полной громкости. Ты знаешь, сколько сейчас стоит снять квартиру для Юры? Сорок тысяч! Где мы их возьмем? В тумбочке у Елены Романовны?
В этот момент из комнаты свекрови раздался торжествующий возглас:
— Женя! Иди посмотри, я тут на антресолях нашла твои детские рисунки! Я их решила на стену в гостиной повесить, вместо этой твоей абстракции дурацкой!
Абстракцией Елена Романовна называла дорогую репродукцию, которую Наташа получила в подарок на юбилей. Это была последняя капля.
На следующее утро Наташа встала пораньше. Она не стала готовить завтрак на всю ораву. Она сварила ровно одну чашку кофе для себя и одну — для Жени. Когда Елена Романовна вышла на кухню в своем шелковом халате с драконами, Наташа уже сидела с блокнотом и калькулятором.
— Доброе утро, мама. Садитесь, считать будем.
— Что считать? — подозрительно прищурилась свекровь.
— Ваши расходы. Раз вы решили у нас прописаться и жить на постоянной основе, давайте перейдем на рыночные отношения. Аренда комнаты в нашем районе — двадцать пять тысяч. Плюс коммуналка — еще пять. Плюс питание. Вы едите немного, но продукты сейчас дорогие, так что еще пятнадцать. Итого сорок пять тысяч в месяц. С учетом ваших пяти тысяч «на общие нужды», вы остаетесь должны семье сорок тысяч ежемесячно.
Елена Романовна поперхнулась воздухом.
— Какие сорок тысяч? Я же мать! Я пенсионерка!
— А мы — многодетная семья в ипотеке и кредитах, — отрезала Наташа. — Юра из-за вас не может заниматься, значит, его подработка под угрозой. Девочки в стрессе. Я вчера сорвала спину, когда ваш чемодан в очередной раз из коридора выставляла. Лечение нынче дорогое. Так что, либо сорок тысяч, либо...
— Либо что? — вызов в глазах свекрови был достоин великих актрис прошлого.
— Либо я завтра иду и подаю заявление на раздел счетов. И первым делом выпишу из квартиры твоего любимого Женю, потому что он тут не собственник, а я — собственница по дарственной от бабушки. Помнишь?
Женя, только что вошедший на кухню, замер с открытым ртом. Про дарственную он, конечно, знал, но не думал, что Наташа когда-нибудь использует этот козырь.
Елена Романовна молчала долго. Она смотрела на Наташу, потом на сына, потом на свои ухоженные ногти. В воздухе пахло грозой и пригоревшим тостом — это Юра в своей комнате пытался организовать завтрак.
— Я знала, что ты змея, Наташа, — наконец тихо, но отчетливо произнесла свекровь. — Но не думала, что такая ядовитая.
— Я не ядовитая, я просто за справедливость, — спокойно ответила Наташа. — У вас есть два часа, чтобы позвонить Артемке и сказать, что аренда отменяется. Или я сама ему позвоню и скажу, что в квартире прорвало канализацию и жить там нельзя.
Свекровь встала, выпрямила спину и гордо удалилась в свою временную обитель. Через час в квартире стало подозрительно тихо. Слышно было только, как в чемодане щелкают замки.
Когда за Еленой Романовной и ее баулом захлопнулась дверь, а Женя уныло поплелся провожать мать до такси, Наташа села на диван и закрыла глаза. Майское солнце заливало комнату, сирень на подоконнике пахла одуряюще сладко.
Казалось бы, победа. Тишина, покой, и Юра может выходить из своего «севера» без опасения быть обруганным за пыль. Но Наташа знала характер своей свекрови. Такие женщины не уходят просто так, они перегруппировываются.
Вечером, когда семья собралась за столом — уже с нормальной едой и без лишних глаз — на телефон Жени пришло сообщение. Он прочитал его, побледнел и протянул телефон Наташе.
В сообщении было фото. Елена Романовна сидела на вокзале, на своем огромном чемодане, с видом великомученицы, а рядом с ней стоял молодой человек с кактусом в руках. Подпись гласила: «Артемка не может уехать, у него ключ сломался в замке изнутри. Мы ночуем на вокзале. Завтра приду с полицией вскрывать свою квартиру. А к вам... к вам приедет мой адвокат. Оказывается, Женя должен мне долю за приватизацию дачи в девяносто восьмом».
Наташа отложила телефон и посмотрела на мужа.
— Женя, ты только не волнуйся, но у твоей мамы фантазия работает лучше, чем у сценаристов бразильских сериалов, — Наташа отложила телефон и потянулась за добавкой салата. — Какая дача? Тот щитовой домик в садоводстве «Колос», который сгорел вместе с планами на урожай еще при Ельцине?
— Наташ, там участок остался, — Женя понуро ковырял вилкой тарелку. — Мама говорит, земля сейчас в цене выросла. Там рядом коттеджный поселок построили, газ провели. Она, видать, решила, что раз я в девяносто восьмом там был вписан, то теперь по гроб жизни обязан ей проценты выплачивать.
Утро следующего дня началось не с кофе, а с визита того самого Артемки. Он стоял на пороге — щуплый юноша с глазами побитой собаки, прижимая к груди горшок с несчастным кактусом.
— Тетя Наташа, вы извините, — пролепетал он. — Но Елена Романовна сказала, что пока замок в ее квартире не поменяют, она будет жить у меня, а я — у вас. Сказала, что вы «задолжали за постой души».
Наташа оперлась плечом о косяк, рассматривая это «приложение» к свекрови.
— Артемка, дорогой, ты в курсе, что у нас тут не гостиница «Интурист», а режимный объект? У меня три ребенка и муж в состоянии экзистенциального кризиса. Мест нет. Даже на коврике.
— Она мне ключи не отдает! — чуть не плача, вскрикнул парень. — Говорит, что я должен стать свидетелем ее моральных страданий.
В этот момент за спиной Артемки возникла Елена Романовна. Вид у нее был боевой: свежая укладка, губная помада цвета «спелая вишня» и папка с завязочками, в которой, судя по всему, покоились те самые «доказательства» вины Жени перед историей.
— Пропустите сироту, — величественно скомандовала она, отодвигая Артемку. — Юрочка, солнышко, помоги бабушке пакеты занести. Там продукты. Я купила три килограмма сахара и соль. На случай дефицита.
— Елена Романовна, — Наташа преградила путь. — Мы вчера, кажется, всё обсудили. Или вы решили, что за ночь цены на проживание упали?
— А я с миром, Наташенька! — Свекровь просочилась под рукой невестки с ловкостью, которой позавидовал бы заправский шпион. — Женя, сынок! Я тут подумала. Дачу мы продавать не будем. Мы там построим гостевой домик. Я туда перееду, а эту квартиру — Артемке сдавать будем официально, через договор. А вы мне будете помогать стройматериалами. Это мой ультиматум.
Наташа посмотрела на Женю. Тот вдруг как-то странно выпрямился. Видимо, упоминание стройматериалов и «гостевого домика» на пепелище щитового сарая задело в нем какие-то потаенные струны мужского достоинства.
— Мам, — твердо сказал Женя. — Никакой дачи. Участок мы продали три года назад. Помнишь, когда тебе на операцию деньги были нужны и на реабилитацию в санатории? Ты сама доверенность подписывала.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как в холодильнике капает конденсат. Елена Романовна медленно опустилась на табуретку, забыв про папку с завязочками.
— Как — продали? — шепотом спросила она. — А куда же я... на старости лет... к земле поближе...
— Так вы же сами говорили: «Женечка, продай этот гадюшник, я на грядках больше стоять не могу, у меня спина!», — напомнила Наташа, внезапно почувствовав укол жалости. — Мы тогда еще триста тысяч сверху добавили, чтобы на хороший пансионат хватило.
Свекровь моргнула. Память у нее была избирательной: она прекрасно помнила обиды тридцатилетней давности, но напрочь стирала моменты, когда ей было выгодно что-то забыть.
— Артемка, — вдруг сказала Елена Романовна, поворачиваясь к юноше. — Иди к машине. Ключи на дне сумки, под косметичкой. И кактус свой забери, он мне всю карму колючками истыкал.
Когда дверь за парнем закрылась, свекровь посмотрела на Наташу уже без иронии и сарказма. В глазах ее читалась простая, как хозяйственное мыло, правда: ей просто было скучно и страшно одной в пустой квартире, где даже караоке соседей сверху напоминало о том, что жизнь проходит мимо.
— Наташа, — вздохнула она. — Я ведь почему прописку просила... Думала, если пропишете, значит, не выгоните. Старая я стала, дурная. Напридумывала про адвокатов, про Артемку этого... Он вообще троюродный племянник со стороны покойного деда, я его первый раз в жизни видела, когда квартиру сдавала. Просто хотела, чтобы вы поняли, как мне там плохо одной.
Наташа вздохнула и поставила чайник.
— Елена Романовна, чтобы мы вас не выгнали, не надо прописку требовать. Надо просто быть человеком, а не генеральным инспектором. Замок Женя сегодня починит. В вашей квартире. И кран на кухне тоже. А по выходным будем вас к нам звать. На рассольник. Без сахара и соли впрок.
— И бальзам для волос отдашь? — робко спросила Алена, выглядывая из коридора.
— Отдам, егоза, — шмыгнула носом свекровь. — И кремы твои из коробки достану. Только ты мне покажи, как в этом вашем телефоне видеозвонки делать, а то я Артемке звоню, а вижу только свои ноздри.
Через час такси стояло у подъезда. Чемодан, проделавший за неделю путь, достойный Магеллана, снова загрузили в багажник. Елена Романовна сидела на заднем сиденье, царственно кивая соседям, мол, погостила у детей, замучили вниманием, еду домой отдыхать.
Наташа стояла на балконе, вдыхая запах майского вечера. Женя подошел сзади и обнял ее за плечи.
— Ты молодец, Наташ. Я бы не сдюжил.
— Знаю, Женечка. Кто-то же должен в этой семье быть «змеей», чтобы остальные могли быть просто людьми. Главное — замок в туалете все-таки почини. А то вдруг она в следующую субботу опять приедет с проверкой.
Во дворе Юра помогал Артемке грузить кактус в другую машину. Жизнь входила в привычное русло: со своими долгами, немытой посудой и тихим счастьем, которое возможно только тогда, когда все прописаны на своих местах, а не в чужих головах. Май догорал сиреневым закатом, обещая жаркое лето и, возможно, еще не одну попытку свекрови «помочь мудростью». Но это уже была совсем другая история. Продолжение...