Подзабыл, на чем строил убеждение, что «экосистема» каждой деревни уникальна. Генетику, что ли, подозревал тому виной. Как побόчку долгой варки территории в своем соку. И тесного соседства, даже экспансии населения ея в тайгу и на реку.
Подзабыл и то, почему жить в деревне это постоянное усилие. Из-за «общественного сознания», что ли.
Что называю общественным сознанием – ситуацию, когда на обсуждения, планы, убеждения и уговоры/ разговоры тратишь больше сил и времени чем на действия. Назовем это «бабушкиной тактикой». Или капитализмом, как хотите.
К промысловым людям это, слав богу, мало относится. Дело-то наше едино для всех. Но индивидуально для каждого. В точности по Льву Николаичу.
Коллективизм в собольем промысле не прижился. Вернее - кончился, со времен тяжелых обмётов, царских цен на соболя и его редкости.
В оленьем и лосьем промыслах общественное еще кое- где и кое- как живет. Но там коллективизм из-за бездорожья, веса добычи, под задачу и на краткий период. То есть уже не на генетическом уровне. Частное всюду уже разъедает общественное – к тому и гнали нас вениками.
Но промысловую деревню я люблю не за остатки коллективизма. Не за то, что дальше не сошлют. Поскольку те, кто «принимают решения», во столицах, заблуждаются о таёжке как о «дыре, медвежьем царстве и морозе, лето, круглое». И вывод, до смешного - мол, ежели мы уже тем наказаны, то и виноваты. В восьмом - третьем поколении?
Люблю таежную деревню, что имя ей стабильность. Когда не интересно: что- где- когда, зачем и почему. Не тратишь на это душевные силы. Нужные для саморазвития. Саморазвитие не цель, процесс. Чтобы оставаться в уме. «Город» для этого использует развлечения за деньги. Вал ненужной информации. Маркетинг. Сейчас еще и туристствует. Кто уже наелся «султан-сервиса».
Можно и не «саморазвитие», а, скажем, осмысление. Себя и мира. Себя в мире. Это требуется, когда информационное поле беднее таежных даров. И осмысление надо. И тому повезло, кому этого не надо.
Ну а для быстрого осмысления, у моего тезки, например, все полки, метров сто, заставлены фантастикой (даже не знал, что эта литература существует в таком кол-ве). У другого знакомого по углам стояли ящики с книжками, в которых есть хоть упоминание природы. Он их и цитирует, хотя за окном у него тогда была такая природа, которой сегодня мало где…
Таким образом, общество в тайге вынуждено нужно, а одиночке не нужно. Общество это тормоз, придуманный обществом для выживания общества, а не твоего. Если ты здоров и силен, зачем тебе общество.
Пр.прщ., за вступление. Примерно такими умозаключениями начинает каждый вселенец в тайгу (назовем его по-старому - колонист). Пока молод. Затем возможны нюансы. Хотя не исключаю и обычную, из детства, эволюцию восприятия людей, тайги, предметов и явлений: восторг → прозрение → критичность → равнодушие.
…….
Вот в такой промысловой деревне, раздираемой противоречиями меж осмыслением и опасением (нет), я оказался с Борисом и Витей. Который имел участок еще выше Бори по реке. Сплывали они на двух лодках. Взяли в попутчики.
По приезду в деревню я отказался от приюта и у Бориса и у Вити. Меж разговорами и делами, одолжил у лесничего Сереги палатку. С ним был шапошно знаком еще лет пять назад – он помогал с заброской нашей маленькой экспедиции в верховья реки. Поставил палатку во дворе их конторы. Мимо шел Славик, разговорились, пригласил на чай, неудобно было отказать. Оказался такой же вселенец, как и я.
Жили они с женой в летней кухне, скорее захламленной, нежели обустроенной. Жена его была полна энтузиазма, растила – доила – запасала - сушила - варила – парила – пекла. Сам же он редко выпускал топор из рук.
Это объяснялось просто. После регламента города, где все по звонку и до звонка, они окунулись в жизнь для себя, по своим солнечным часам, по своим желаниям и хотениям. Дети их, двое, выросли. Сами они были в восторге от деревни, людей, открытости, простоты, чистоты и тишины.
Было Славикам, как их обеих метко назвала деревня по причине их особых и необычных отношений, по полста лет. Вселились они с хозяйством, забросив геологию. Приехали по зимнику на ЗИЛе-157, набитым скарбом.
Пилорама в деревне давно была разукомплектована. Трактор же был «прόпит» (по утверждению незнающих, но это вряд ли так, скорее, контора совхоза забрала все ценное у филиала, разоряя тот).
Налаживать пилораму Славик не стал, проще было привезти готовую доску. И успел до того, как зимник рухнул. По весне основательно взялся за обустройство. Успел за лето очистить кусок леса на окраине, выстроить летнюю кухню северного размаха, с кирпичной печью, метров шесть на десять, которую деревенские тут же прозвали Славкин пароход, за отдаленное сходство, но в основном за диаметр и высоту трубы. Поодаль был заложен немаленький фундамент дома. Рядом сох шкуренный лес. В дальнем углу участка, огороженного жердями, стоял теплый хлев. Из живности я видел козу и кур. Была еще корова и овцы. От их семьи можно было заряжаться оптимизмом. И заряжать батарейки.
В деревню я сплавился не без цели. Передать гостинцы знакомцам, докупить продуктов в запас, найти и приобресть лодку и мотор. Чтобы весной быть во всеоружии, а осенью с рыбой.
С приветом от Морозова зашел к Мише. Тот делал лодки, лыжи, и все по дереву. Лодку и мотор он мне не продал, так дал. С будущим возвратом: «хлам никто не продает». Выпили немного спирту под жирного сига. А лодку велел обратно не возвращать.
Мотор был рабочий, начала 70-х, «Ветерок 8». Второй, на запчасти, с колпаком космических обводов, и, соответственно, родом из 60-х космических годов.
Повидали они за свою долгую жизнь много. Тот, что посвежее, имел поддон, сапог (дейдвуд) и редуктор трех разных цветов - зеленого, синего и алюминиевого. А колпак был, наверное, белым. Под ржавчиной не угадать.
Лодка же видала еще более видов. Надо сказать, что на берегу догнивало немало лодок, верою послуживших. С большой водой, которая случалась раз в пятилетку, их уносило в Океан, на дрова тундровикам.
Эта лодка была самой бодрой. Дно не провисло, явной трухи не было видно. Разве от долгого лежания на суше рассохлась. Но долго ли умеючи законопатить пазы подходящей веревкой, залить кипящим гудроном из консервной банки, в отсутствии смолы. И по затвердении того, проварить пазы раскаленным на костре крючком.
Кое-где прибил жесть на пропитанную гудроном мешковину, кое- где усилил борта и кόпани (шпангоуты) рейками. Транец же, от греха, пришил длинными полосами железа к бортам, и дублировал свежей вставкой, гвоздей не жалел.
Итог мне понравился, скатил лодку по жердям в воду. Текла едва. Дед Иван, спустившийся знакомиться, и наблюдавший за мной, сказал, что это нормально, намокнет, будет как новая.
Мокла она пол дня и ночь. Наутро «как новой» она не стала, она стала фантастически тяжелой (это я понял, когда позже, на зиму, вытаскивал ее на берег), но и текла умеренно. Затарился в магазине крупами, занял бензин. Запасся гвоздями на шпонки, тронулся.
Кобелю езда в лодке была знакома. Мне незнакома река. На слабом течении гладкая вода скрывала перекаты, не угадаешь. «Ветерок» работал неустойчиво. Тяга была так себе. Догадался, поднял по транцу мотор повыше, а саму колонку опустил на деление вниз, груз передвинул в нос. Почистил свечи. Лодка пошла лучше.
После крупных притоков река стала быстрее, мельче и раскрыла перекаты, которые, отрегулировав груз и мотор, уже можно было не замечать. Просто держаться струи. И подальше от ряби. А на плесах пилить вдоль дресвы по пугающей мéли.
К своему начинающему «дому» подъезжал задолго до сумерек. На кураже от того, что транспорт налажен и слушался. Избушка, недостроенная и необжитая уже ощущалась домом. Так могли начинаться деревни, подумалось в приступе самоуверенности.