Подвиг Якова Доровских - воронежского Сусанина

Долгие годы имя колхозника Якова Евсеича Доровских оставалось неизвестным — хотя он совершил поступок, достойный сравнения с подвигом Ивана Сусанина. В годы Великой Отечественной войны Евсеич намеренно повёл отряд немцев, искавших железнодорожную станцию, в болото. В отличие от легендарного предшественника, ему удалось выжить.

В докладной записке от 14.02.1943 г., направленной в Воронежский обком партии, зафиксированы итоги этого поступка. Документ подписали: секретарь Нижнедевицкого райкома партии Закомолдин, начальник РО НКВД лейтенант госбезопасности Авдеев и председатель штаба партизанского движения Бредзеншвили. В записке сказано: «Неизвестный патриот Родины в селе Вязноватовка направил немецкий полк дальнобойных орудий по непроезжей дороге. В результате немцы бросили 18 орудий, из них две 205-миллиметровки, и около 30 автомашин».

Полицай Троха: тень плётки над родной избой

Ранним утром Яков Евсеич, занимаясь рубкой кустарника за огородом, заметил Ваську — полицая по кличке Троха. Тот шёл по улице с важным видом: подбородок гордо выпячен, на плечах — серо-зелёный френч. Правая рука упиралась в ремень карабина, левая поигрывала плёткой. Маленькие острые глазки самодовольно щурились, а на одутловатом лице застыла злорадная ухмылка.

Настя Доровских, дочь Якова Евсеича, давно вызывала раздражение у Трохи своей дерзостью. Да и сам Евсеич казался полицаю строптивым и заслуживающим наказания. Поэтому, получив приказ доставить женщину в немецкий госпиталь в Нижнедевицке, Васька сразу подумал о Насте.

Развалившись на лавке, он небрежно бросил:

— Собирайся, Настюха. Забрать тебя велено. Погуляла и хватит.

Настя ощутила, как внутри вспыхнул жар. Она задумалась: «Кто мог донести? Кажется, никто не видел… Я даже от родных тайком ходила в лес — носила красноармейцам еду, бинты, воду…»

Троха неверно истолковал замешательство девушки и, взмахнув плёткой, резко прикрикнул:

— Поворачивайся живее. Не то по-другому потороплю.

В этот момент в избу вошёл Яков Евсеич с вязанкой хвороста.

— Печей ещё не затопляли, а ты, Василий, уже службу несёшь. Знать, харчи тебе даром не дают, — спокойно заметил он.

Полицай злобно сверкнул глазами:

— Но-но, старый, потише. А то достанется, как тем. Или забыл?

Лицо Евсеича потемнело.

— Те дела никто не забудет, — твёрдо ответил он.

Слёзы Вязноватовки

Не так давно немцы попытались выселить из дома колхозницу Акулину Петровну Семенихину, чтобы разместить там своих раненых. Но женщина не сдалась: замахнулась вилами на непрошеных гостей и, охнув, упала под автоматной очередью. Вся Вязноватовка оплакивала её, слыша безутешные рыдания матери Акулины и её осиротевших внучат.

Позже немцы повесили Василия Ермолаевича Сапрыкина, обвинив его в связях с партизанами. Три дня и три ночи тело висело на старом тополе — это было сделано для устрашения жителей села.

Настя, едва сдерживая всхлипы, спрятала лицо на груди отца. Вдруг она резко подняла голову и набросилась на полицая:

— Что, облезлый, перед фашистами выслуживаешься? Жить хочется, да? А я вот смерти не боюсь. Плевать на тебя хочу. Только не буду висеть в рваной телогрейке.

Затем, уже тихим дрожащим голосом, обратилась к отцу:

— Пойду переоденусь. А когда вернётся мама, не говори ей сразу.

Крышка старого сундука со скрипом открылась, и на пол полетели девичьи наряды. Так они и двинулись по селу: впереди — красивая, статная Анастасия с гордо поднятой головой, позади — понурый плешивый полицай.

Настя чудом осталась жива

В госпитале Настю осмотрел обрюзглый немецкий врач в пенсне. Он грубо схватил её за подбородок потными пальцами:

— Карош, молодой матка, гут.

Настя резко отстранилась:

— Что вам от меня надо?

Врач масляно заулыбался и потёр руки:

— Немецкий ранен солдат, нужен твой здоровый кровь.

— Я не дам кровь! Понял ты, боров? — закричала Настя.

Врач сердито зачмокал толстыми губами и провёл ладонью поперёк горла:

— Капут, матка, будет.

Двое дюжих санитаров скрутили девушке руки. Игла вонзилась в вену, и кровь потекла по трубочке. Вскоре Насте стало плохо, голова закружилась. Толстый врач, потирая руки, повторял:

— Матка, терпеть долшен. Ещё мало, мало…

Очнулась Настя ночью в ветхом сарае. Ощупью она поняла, что вокруг лежат едва живые, а может, и мёртвые люди. Девушка ползком добралась до двери — к счастью, она оказалась не заперта. Настя поползла через огороды к дороге. В глазах мелькали разноцветные круги, она то и дело теряла сознание. Утром её нашёл кто-то из односельчан.

…Настя рассказывала отцу о пережитом, лёжа на широкой деревянной кровати. Голос её был слабым, измученным, речь прерывалась. Яков Евсеич дрожал, глядя на бледное, осунувшееся лицо дочери, на её потухшие, мутные глаза.

«Как с того света воротилась, — думал он. — Что сделали эти кровососы‑изверги? Эх, кабы мне силушку!»

Предчувствие мести

Осень сменилась зимой. По дороге с востока на запад всё чаще двигались немецкие машины, повозки и боевая техника. Сердце Евсеича замирало от радостного предчувствия: отступление немцев явно шло не по плану.

Старик брал лопату и делал вид, что расчищает дорогу от снега, а сам жадно прислушивался к разговорам немецких солдат и офицеров. Он хорошо понимал их язык — выучил ещё в 1914 году, когда был в плену. Однажды он услышал, как солдат с забинтованными руками, в пилотке и с платком, повязанным вокруг ушей, истерично проклинал русских солдат, зиму и войну.

«Ишь ты, осознал, прозрел! — усмехнулся про себя Яков Евсеич. — Погодите, ещё не так запоёте…»

Предчувствия старика оправдывались: орудийные залпы приближались к селу. На запад двигались уже не тыловые подразделения, а потрёпанные фронтовые части, недавно побывавшие в бою. Фашисты спешно отводили войска на новые позиции. К отступлению готовился и полк дальнобойной артиллерии, застрявший в селе.

Немецкий полковник и старшие офицеры расположились в доме Якова Евсеича. Склонившись над картой, они обсуждали маршрут бегства, но никак не могли найти безопасную дорогу.

Полковник — высокий поджарый немец с лиловыми мешками под глазами — ткнул пальцем в грудь Евсеича:

— Ти будешь помогайт немецкий армия?

Яков Евсеич на мгновение растерялся:

— Не гожусь, старый я, хворый…

Полковник кивнул и поднял палец:

— Мы не будем заставляйт тяжёлый работа. Нам надо указайт хороший дорога, — он ткнул в карту, разложенную на столе. — Сюда, станций Нижнедевица.

Старик кивнул, будто соглашаясь, но сердце его забилось чаще, а в голове вихрем пронеслись мысли: «Высосали у Настеньки кровь, людей невинных поубивали, а теперь я вам должен помогать? Нашли дурака. Не выйдет, господа».

Однако вслух он сказал с лукавой усмешкой:

— А как пан полковник будет платить?

— О-о! Я-я! — захохотал довольный полковник и похлопал Евсеича по плечу. — Ти будешь… хабэн автомашина лучшей немецкий фирма «Опель»!

Офицер подвёл старика к окну и показал на чёрный легковой автомобиль, стоявший на улице. Затем изобразил руками, как приятно будет крутить баранку. Внезапно его лицо стало злым:

— Если нас немножко ти нихт провожайт, то заработай маленькая пулька… пуф‑пуф… сюда, — и указал на грудь.

Евсеич развёл руками:

— Пан полковник может не беспокоиться. Пулька мне ни к чему. Дорогу до самого Курска знаю. Пешком всю жизнь ходил. Станция Нижнедевицк, потом сёла Лозовка, Погожево, Касторная — их у нас четыре.

Полковник сверился с картой и удовлетворённо откинулся на спинку стула: всё совпадало.

— Есть ещё другая дорога, — продолжил Доровских, — по которой ваши войска драпали… виноват, отходили на село Нижнедевицк, это наш райцентр.

Офицер замотал головой:

— Нихт, нихт, там русский танк близко.

Воронежский «Сусанин»

Яков Евсеич с тревогой и внутренним напряжением ждал часа отъезда. Ещё в самом начале беседы с командиром немецкого артиллерийского полка он принял твёрдое решение: указать захватчикам ложный путь — дорогу, ведущую в топкое торфяное болото. Местные жители называли это место «Поповский особняк». Старик прекрасно знал особенности местности: из-за родников болото не замерзало даже зимой, а многочисленные глубокие ямы и промоины делали его абсолютно непроходимым — тем более для тяжёлой техники с орудиями.

Мысли о возможной гибели почти не тревожили Евсеича. Гораздо сильнее его волновало другое: удастся ли хоть как-то отомстить за страдания осиротевших детей Акулины, за увечье родной Настеньки, за всех, кого фашисты замучили, сожгли, расстреляли или повесили. Своё намерение старик ни с кем не обсуждал — ни с женой Мариной Петровной, ни с дочерью. Лишь во время прощания он не смог сдержать эмоций и уронил скупую слезу, спрятав её в густой бороде.

Отъезд состоялся под вечер. Впереди, прокладывая путь по глубокому снегу, шли автомобили-вездеходы. За ними, словно длинная чёрная змея, тянулась колонна: тракторы-тягачи с длинноствольными орудиями на прицепе, грузовики, гружённые тяжёлыми снарядами, боеприпасами, военным имуществом и награбленными вещами. В кузовах, съежившись от пронизывающего ледяного ветра, жались друг к другу солдаты. Они кутались в одеяла, женские платки, шарфы и шубы, пытаясь согреться.

Час расплаты

Когда Яков Евсеич описал приметы дороги, ведущей к болоту, ничего не подозревавшие немцы усадили его в легковой автомобиль рядом с офицерами. По пути военные неоднократно уточняли, правильно ли они едут. Старик с важным видом кивал и, указывая на дорогу крючковатым пальцем, уверенно повторял: «Гут, гут…»

Час расплаты настал раньше, чем ожидал Евсеич. У самого болота колонну внезапно настигли советские бомбардировщики с красными звёздами на крыльях. Гитлеровцы из-за шума моторов и общего гама заметили их слишком поздно. Бомбы посыпались с неба, земля взметнулась вверх чёрно-багровыми столбами. Машины остановились, началась паника.

Взрыв грузовика со снарядами усилил ужас: грохот, гул самолётов, стоны раненых, крики людей и выстрелы слились в единый грозный рёв. В попытке спастись фашисты бросали оружие и разбегались в разные стороны, стараясь уйти подальше от дороги, где бушевала смертоносная стихия. Но бежать было некуда: вокруг простиралось торфяное болото, поросшее жёсткой сухой осокой и редкими деревьями.

Многие проваливались под снег и тонкий лёд. Барахтаясь в ледяной чёрной воде, солдаты с выпученными глазами и искажёнными от ужаса лицами молили о помощи. Но помощи ждать было неоткуда — каждый спасался как мог. Те, кто видел гибель товарищей в трясине, не пытались им помочь, а в панике бежали прочь.

Легковой автомобиль, в котором находился Яков Евсеич, остановился. Офицеры, ломая дверцы, выскочили наружу и бросились прочь от дороги, утопая в снегу. Евсеич тоже выбрался из машины. Он быстро сообразил, что в этой суматохе есть шанс спастись, и поспешил к знакомой тропинке.

Отойдя примерно на триста шагов, он услышал позади истошный крик: «Рус, капут, хальт!» Раздался выстрел. Яков обернулся — и в тот же миг на месте кричавшего офицера вспыхнул сноп пламени. Евсеич зло усмехнулся: «На-кось, выкуси, фриц паршивый. Думали, продал старик душу за легковушку? Ан не таков он!»

Лишь немногим немцам удалось выжить. Целую ночь они блуждали по бездорожью в мороз, пробираясь через снежную целину. Только утром они добрались до села Погожева — оно находилось в 10 км от Касторного. Там их уже ждали советские войска. Полуживые, замёрзшие гитлеровцы, подняв руки, покорно забормотали: «Гитлер капут!»

***

Этот рассказ основан на материале, записанном в 1960‑х годах В. Дробышевым и М. Елизаровым со слов самого Якова Евсеича, которому тогда было около 80 лет. Он по-прежнему жил в Вязноватовке со своей семьёй и трудился в колхозе «Серп и молот». Марина Петровна, супруга Якова, часто жаловалась, что их дочь Анастасия так и не оправилась после жестокого обращения фашистских врачей — её здоровье оставалось хрупким. Сын Якова Евсеича, Василий, вернулся с войны живым: будучи снайпером, он уничтожил более пятидесяти фашистов. Сам же Евсеич в беседе с журналистами скромно заметил, что не совершил ничего выдающегося — просто исполнил свой долг.

В 2021 году в селе Вязноватовка Нижнедевицкого района состоялось открытие мемориальной доски, на которой увековечен подвиг Якова Доровских. Была высажена Аллея памяти, установлены лавочки.

Мемориальная доска установлена на знаковом для жителей района месте – Мемориале в честь Героя СССР Николая Загорских. В одиночку юный артиллерист несколько часов сдерживал атаку вражеских танков.