Из воспоминаний ротмистра В. Донецкого
Быв кавалерийским артиллеристом, в первый раз увидел я государя (здесь Александр II) в Гродне летом, в проезд его из-за границы через Варшаву, где он смотрел войска. Для встречи его на дворцовой площади был выстроен с распущенным знаменем и хором музыки батальон пехоты, кажется Оренбургского полка. Дело было вечером.
Молодой майор, командовавший почетным караулом, статный ростом, счастливый своим назначением, самодовольно расхаживал перед фронтом, потрясая золотыми массивными эполетами и мимоходом делая кое-какие замечания: "Смотреть в оба, молодцами! Подтянуться! Медведев, собери глаза! Лыков, чуточку вперёд! А ты, Тимохин, убери правый носок! Вот так! Купенко, зачем надулся как пузырь, выпусти дух!" и т. д.
Таким образом, прошел добрый час ожидания. Наконец, одна за другой взвились две сигнальные ракеты над вокзалом железной дороги, и от передовых войск долетело до нас могучее "ура!". Все в одно мгновение встрепенулось и устремило взоры вдоль аллеи, откуда должен был показаться государь.
Бравый майор изумительно круто повернулся на подборцах (?) и занял свое место, еще раз окинув батальон своим взглядом. Несколько томительных секунд, и показалась царская коляска, запряженная парой серых рысаков. "Едет!", - шепотом пронеслось в публике. Еще мгновение, и оглушительное "ура" с дворцовой площади, понеслось навстречу приближающемуся царю, и вместе с тем полетели вверх шапки.
Музыканты грянули "Боже, Царя храни". Вместе с государем, по левую его руку, сидел в экипаже командующий войсками, генерал-адъютант Потапов (Александр Львович), а в ногах царя лежал громадный, всем известный тогда черный пудель.
Подъехав к правому флангу батальона, где были выстроены начальники от всех частей, государь, несмотря на свои тогда слишком 50 лет, с чисто юношеской живостью ступил из коляски и подошел к правому флангу, где уже, опередив его, пристроился "кукольный" Потапов, едва достигая султаном своим плеча, стоявшего у него по левую руку, могучего генерала Криденера (Николай Павлович).
Государь подал Потапову и еще нескольким лицам руку, прочих же удостоил своим милостивым словом. Государь был в уланской форме, в обще-генеральском сюртуке и фуражке с желтым околышем. Он мне показался самого большого роста. Лицо его было овально и несколько загорелое, опушенное густыми темными бакенбардами и большими закрученными усами.
К слову сказать, Потапова я также увидел здесь в первый раз и, говоря без всякого преувеличения, был поражен его "фигурой". В красных брючках и каске с белым султаном, - он походил на какого-то карлика. Я никак не представлял себе, чтобы он был до такой степени лилипутом.
Когда государь, при его колоссальной фигуре, двинулся по фронту, то Потапов буквально бежал за ним вприпрыжку. Он казался смешным и невольно наводил на размышления, - какие-такие особенные заслуги или достоинства привели его к столь высокому положению, как звание командующего войсками и генерал-губернатора 5 губерний?
"Здорово, Оренбургцы!", - весело крикнул государь батальону своим зычным голосом. Громкое и дружное: "Здравия желаем, ваше императорское величество", - было ему ответом и в заключение то же "ура!".
Командующий парадом оправдал наши надежды и удостоился получить полную высочайшую похвалу за свое артистическое строевое знание и молодечество. Последняя же команда государя к церемониальному маршу, произнесённая чистым, негустым альтом: "Ба-та-льон по отде-ле-ниям на-пра-во! Пра-вое пле-чо впе-ред!" положительно всех очаровала, меня же в особенности.
Майор мой, ловко описав в воздухе салют своим блестящим клинком и поддав такту с левой ноги, лихо ринулся перед императором, горделиво неся, свою несколько откинутую назад голову, и вскинув свои соколиным очи в сторону равнения. По лицу государя пробежала улыбка удовольствия. "Хорошо!", - крикнул ласково государь тем же гармоническим голосом.
Государь "на завтра назначил войскам смотр в 7 утра" и, устав после дороги и смотра войск, тут же изволил уйти в свою опочивальню. Едва только государь скрылся за дверями дворца, как всё военное сразу засуетилось и заговорило о предстоящем царском смотре. Один пороли горячку "непременно выводить людей в 6, или даже 4 часа утра"; а другие, требовали "вовсе не спать эту ночь, потому что царский смотр".
Но всему этому, сразу положил конец и заставил, несколько покраснеть всех "потерявших головы", какой-то генерал из свиты государя, к счастью услышавший эти толки. "Зачем так рано выводить людей на плац, когда государь назначил смотр в 7? Если людям не дать выспаться, куда они будут годны на завтра? Это невозможно!", - сказал он в заключение, несколько повелительным тоном.
Утром, на другой день, состоялся назначенный высочайший смотр. На этот раз государь был в обще-генеральской форме, при орденах и шпаге; вместо вчерашней уланской фуражки на голове его было кепи, которое по своим особенностям обратило на себя внимание: оно было очень глубокое и при том стоячее, с большим козырьком. Сапоги на нем были с отрубленными носками; как кепи, так и сапоги были настоящие, - форменные.
Этим государь наглядно показывал собою пример, как "должно соблюдать форму", между тем, как некоторые офицеры-щеголи, позволяли себе тогда носить кепи низкие, приплюснутые и сапоги, с узкими и несколько закругленными носками.
Под государем была большая гнедая лошадь, по-видимому, довольно старая и невозмутимо-спокойная ко всему происходившему перед ее глазами; она стояла как статуя. Государь сидел, как мне помнится, на черном, обще-генеральском, мохнатом со звёздами, седле.
Я в него буквально впился глазами. В руках государя была узкая, длинная лента бумаги, на которую были занесены все войска, имевшие счастье дефилировать перед ним. Сзади, по правую его руку стоял Потапов, также на большой гнедой лошади, благодаря чему он вдруг подрос на целый аршин.
Далее тянулась громадная вереница свиты государя, состоявшая как из русских, так и из иностранных генералов и офицеров, между коими особенно выделялись военные германские и австрийские агенты, и тут же, по левую руку царя в нескольких саженях от него находился в цепи полиции и вспомогательных войск молодой, красивый, с развевающимися страусовыми перьями, генерал Зуров (Александр Елпидифорович), Гродненский губернатор.
Благодаря прекрасной погоде публики собралось на смотр масса, причем каждому хотелось, как можно ближе видеть государя и каждый рвался пробиться вперед, вследствие чего на долю полиции пришлось много поработать для порядка. Народ прорывал цепь, переходил за черту, его осаждали назад. Увидев это, государь, повернув голову к стороне губернатора, вдруг громко заметил ему: - Оставьте, народ не мешает!
Сначала войска проходили мимо государя шагом, имея во главе своей распущенные знамена и штандарты, исстрелянные неприятельскими пулями и под которыми когда-то стяжали себе неувядаемую боевую славу Петр Великий, Румянцев-Задунайский, и наш легендарный Суворов.
Войска проходили мимо государя молодецки, имея самый бодрый вид и выправку. Прежде всего шла пехота. Одним государь изъявлял свое царское Спасибо! Хорошо! Других же пропускал молча. Эти последние, не получив царской похвалы, впадали в уныние, и тут же, минуя царскую ставку, по обыкновению начинали обвинять друг друга в своей неудаче.
"Это все вы, с вашей клячей понаделали", - горячился пехотный полковой командир, выговаривая одному из батальонных командиров. Батальонный же, как водится, старался свалить всю вину на другого; он настаивал, что "все дело испортил этот, по его словам, раздушенный помпадур, прапорщик 1-й роты Тупиков, своими тесными сапогами: чёрт побери, как есть в самый момент он как сорока зачиликал на трех ножках".
Затем шла кавалерия. Остался памятен мне Владимирский уланский полк, со своим лихим командиром полка Дохтуровым (Дмитрий Петрович), достойнейшим потомком доблестного Бородинского героя, на вороном арабском жеребце, который, полный огня, буквально шел на дыбах, олицетворяя собою монументального коня Петра; высоко вознося фигуру, с изящными манерами своего седока, украшенного традиционным уланским кивером со шнурами на отлет.
Дохтуров был предметом всеобщего внимания. Государь милостиво ему улыбнулся и особенным "спасибо" наградил его молодецкий полк. Затем пехота была пропущена беглым шагом, а кавалерия галопом и рысью. При этом случае врезался мне в память один ротный командир, порядочного роста, ужасный толстяк, который должен был бежать в такт, ежеминутно подвергая себя апоплексии; солдаты его прошли молодцами.
Все сигналы подавал на голос сам государь, которые живо подхватывал стоявший позади его лейб-трубач в белой черкеске и такой же папахе, с серебряной трубой. Напоследок государь, подав кавалерии сигнал "в карьер!", вслед за нею поскакал легким галопом до крайнего пункта, и я государя более уже не видел.
Ровно через год, имел я счастье вновь видеть государя, уже в Вильне. Мне показалось, что государь по-прежнему был в цветущем здравии и в добродушнейшем настроении. Разница была только в перемене плаца; вся же прочая обстановка, как мне показалась, была та же самая: та же свита, те же иностранные агенты.
Весь интерес того дня сводился к разговору государя с австрийским агентом, по поводу командира 1-й бригады гусарской дивизии, генерала фон Радена (Леонель Федорович) с богатырским голосом. В Венгерскую войну Раден был ротмистром, эскадронным командиром, и под Комаром был крепко ранен в голову.
Он долго лежал в госпитале; наконец, благодаря его железной натуре, оправился от ран, выписался из госпиталя, но полного выздоровления не получил и всю дальнейшую жизнь страдал от головных болей, вследствие чего ему было высочайше разрешено во всех случаях носить, взамен кивера или каски, фуражку; а "за отличие под Комаром" ему была пожалована золотая сабля с надписью "за храбрость".
Нынешний командующий войсками Потапов, тогда адъютант Паскевича (Иван Федорович), поднёс ее Радену на золотом блюде. "Вот как иногда судьба изменчива бывает, - говаривал позже Раден, - тогда он мне завидовал, взирал на меня, как на какого-нибудь снизу вверх, а теперь я должен преклоняться перед этой бирюлькой".
Поравнявшись с государем и напрягши все свои силы, Раден вдруг приосанился и, из мешковатого дотоле старика, превратился в какого-то неузнаваемого рыцаря-меченосца. Государь не выдержал взгляда Радена, особенно милостиво улыбнулся ветерану и тут же, подозвав к себе австрийского военного агента, сказал ему, указывая на Радена: "Вот генерал, который проливал кровь за Австрию", - и, не обращая внимания на какой-то лепет австрияка, особенно громко крикнул гусарам: "Хорошо! Спасибо!", - заглушая этим, подвернувшееся неприятное воспоминание о былом.
Хотя это, конечно, было сказано по-французски, тем не менее, о том мы тут же все узнали и ликовали.
