Осенью 1920 года по сходням парохода, только что пришедшего из Крыма, спустился человек в дорогом, но изрядно помятом пальто. В руке — потёртый саквояж с фотографическими пластинами. В кармане — десять турецких лир, всё, что осталось от целого состояния. Когда-то его называли «русским чудом»: он снимал Льва Толстого, первым в империи поставил игровое кино и владел роскошным ателье на Невском. Теперь же Александр Дранков стоял на пристани Константинополя — просто ещё один беженец с надеждой на чудо.
Ещё вчера у него было всё. Сотня костюмов, полсотни пар обуви, дом, полный певчих птиц и собак, автомобиль канареечного цвета с эмблемой в виде двух павлинов. Прислуга: горничные, повар, лакей, англичанка и француженка — для языковой практики. Даже негритенок и кореец на посылках. Его хроникальные ленты печатали лондонская «Таймс» и парижский «Иллюстрасьон», а император благословил на создание фильма «Покорение Кавказа». Но в 1917-м всё рухнуло. Сначала Ялта, потом Киев, а теперь — «ужасный, нестерпимый, душный» Константинополь 1920 года.
Тем же ноябрём в город хлынула стотысячная волна русских. Корабли с остатками армии Врангеля приходили один за другим. Бывшие губернаторы становились лакеями, офицеры — таксистами, их жёны — прачками. Меха и золото спускали за бесценок на Галатском базаре. Эмигранты жались в дешёвых меблированных комнатах квартала Пера, среди греков и армян, и цеплялись за любую возможность заработать хотя бы на тарелку чечевичной похлёбки.
Дранков поначалу перебивался случайными съёмками. Но кому в голодном Константинополе нужны кинематографические ленты? Тогда русские придумали лото — игру, доселе неведомую туркам. За несколько месяцев открылось свыше четырёхсот клубов. Двенадцать тысяч игроков, семнадцать тысяч лир общей выручки. Лото проникло туда, где ещё держалась турецкая самобытность, — в угрюмый, чинный Стамбул. Бывшие гвардейские офицеры крутили барабаны с номерами, бывшие графини продавали билеты. Азарт захлестнул город — и так же стремительно пошёл на убыль: оккупационная администрация Антанты начала гонения. Клубы закрывали один за другим.
Вот тогда-то в голове Александра Дранкова и созрела идея.
Он всегда умел делать деньги из воздуха. Ещё в Петербурге про него говорили: «В каждом начинании ему важен яркий старт, потом азарт идёт на спад, и дело разваливается». Это была правда: неусидчивость не позволяла ему удержать успех надолго. Но в Константинополе 1921 года выбирать не приходилось. Когда под угрозой оказался последний зал «Русского клуба», где Дранков пытался крутить фильмы, он перестроился в один день: объявил, что открывает «тараканьи бега».
Забава была не новая. Тараканьи гонки знали ещё в Древнем Египте и в Древней Греции — знатные люди держали собственных беговых тараканов. В Москве XIX века купцы закладывали на тараканьих забегах целые мясные лавки в Охотном ряду. А теперь на Гран-Рю-де-Пера, в мрачноватом помещении бывшего лотошного клуба, русские эмигранты возрождали старое развлечение на новый лад.
Эмигрантский журнал «Зарницы» в номере за 8–15 мая 1921 года сообщил коротко: лото закрыто, открыты тараканьи бега. Вскоре о забаве заговорили все. В длинные деревянные желобки помещали крупных мадагаскарских шипящих тараканов. Участников запрягали в крошечные тележки. На одном конце дорожки включали яркую электрическую лампу. Тараканы боятся света: почуяв его, они инстинктивно бежали в темноту — и мчались, перебирая лапками, к заветному финишу под гул возбуждённой толпы.
Хозяева давали своим насекомым самые неожиданные клички. «Мишель». «Мечта». «Варяг». «Безжалостный Иван». И даже — «Люби меня, Троцкий!» Какой-нибудь бывший корнет с грустной улыбкой объяснял соседу: «За этого, с усами, я поставил пять лир. Он, говорят, на сахаре тренирован».
Рацион «спортсменов» и правда был особым. Сахар, кофе, курага, зелёный салат, варёные яйца, белое вино, пиво. За несколько дней до забега кормление прекращали — чтобы таракан вышел на старт злым и голодным. Перед началом гонга хозяин открывал заслонку, и насекомое, хватая воздух усами, бросалось вперёд.
Николай Чебышев, известный деятель Белого движения, оставил бесценное свидетельство: «Тараканы бегут, запряженные в тележки, бегут, испуганные электрическим светом. На номера, то есть на тараканов, ставят, как на лошадей». Выдачи тотализатора доходили до ста лир — по тем временам колоссальные деньги. Кто-то поднимался за один вечер, а кто-то просаживал последнее обручальное кольцо покойной жены.
Аркадий Аверченко, «король русского юмора», тоже оказавшийся в Константинополе, описал тараканьи бега в фельетонах «О тараканах, гробах и пустых внутри бабах» и «Космополиты». Он смотрел на происходящее с горькой ухмылкой: голодные, оборванные люди, ещё недавно блиставшие в петербургских салонах, теперь с замиранием сердца следили за тем, как насекомое пересекает желобок. Трагедия оборачивалась гротеском.
Михаил Булгаков превратит тараканьи бега в один из центральных образов пьесы «Бег». «Тараканий царь Артур Артурович», колоритный устроитель подпольных гонок, — это во многом портрет Дранкова: аферист, фантазёр, человек, готовый сделать ставку на что угодно, лишь бы выжить. Позднее исследователи достоверно подтвердят, что прототипом булгаковского персонажа стал именно Александр Осипович.
Но Дранков не задержался в «тараканьих королях» надолго. К середине 1921-го он уже искал новый старт. Тараканьи бега, по иронии судьбы, разделили участь лото: власти начали коситься и на это развлечение. Тогда предприимчивый Дранков переименовал забаву в «автомобильные гонки» — но техническое несовершенство замены быстро разочаровало завсегдатаев. Он свернул дело и в 1922-м отплыл в Америку. Там были чёрная работа, передвижной кинофургон для эмигрантов, попытка закрепиться в Голливуде, провал, кафе-забегаловка в Венисе, Калифорния, и, наконец, одинокая кончина в Сан-Франциско в январе 1949-го.
Тараканьи бега пережили своего создателя. Сегодня центр гонок переместился в Австралию, но в Турции их не забыли. И всякий раз, когда в каком-нибудь стамбульском кафе кто-то заводит речь о русских эмигрантах 20-х годов, старожилы вспоминают: «А знаете, они устраивали бега на тараканах. Ставили на них, как на лошадей».
В этой истории легко увидеть лишь курьёз. Но если вглядеться внимательнее, за усатыми бегунами проступает нечто большее. Когда человек теряет всё — родину, состояние, положение в обществе, — он либо ложится на дно, либо изобретает тотализатор из ничего, из желобка и пойманного на базаре таракана. И пусть это выглядит нелепо — но именно нелепость иногда и оказывается последним бастионом человеческого достоинства. Потому что, пока ты делаешь ставку, ты ещё жив.
А в вашей семье передавались истории о предках, застигнутых вихрем XX века? Делитесь в комментариях — из таких личных воспоминаний и складывается настоящая память эпохи.