Рассказ.Глава 2.
Июльское солнце в тот год взялось за своё с самого утра.
Едва рассвело, а воздух уже дрожал над полем, и роса высыхала на глазах. Сено стояло стеной — густое, перестоявшее, ждало своего часа. Запахло вяленой травой и потом, и этот запах был здесь главным.
В поле работали всем миром. Бабы гребли, мужики метали стога, парни подносили копны.
Варя шла с граблями в первой пятёрке, босиком, как всегда.
Косу она заплела туго и уложила венком — чтобы не мешала. Загорела до черноты, только светлые волосы выбивались из-под платка редкими прядями.
Мать Клава командовала издали, но сама уже не могла много — год прибавил ей грузности и одышки.
Лёнька работал на подаче.
Он за лето окреп, плечи раздались, руки стали жилистые, загорелые до блеска. Молчал, как обычно, делал своё дело: вскидывал на вилы огромные охапки сена, швырял наверх, на стог, куда влезал Ванька — уминать.
Ванька-домосед за год вытянулся, стал ещё выше плечистого Лёньки, но по-прежнему оставался мягким, незлобивым, со своими вечными голубыми глазами и улыбкой, которая бесила Лёньку больше всего.
Они работали рядом. Ванька сверху покрикивал:
— Лёнь, давай левее! Куда кидаешь?
Правее!
Лёнька молча подчинялся. Но Варя видела — затылок у него напряжён, скулы сжаты. Она не придавала значения. Думала — жара, работа, все устали.
К полудню сделали перерыв.
Сбились в тени старого вяза, что рос на меже. Варя развязала узелок с хлебом и луком, села на траву. Рядом примостился Ванька — как всегда, без приглашения, по-соседски.
— Дай кусок, — попросил. — Мамка моя нынче не испекла, корова занедужила.
Варя отломила половину, протянула. Он взял, и пальцы их на миг соприкоснулись. Варя не обратила внимания — привыкла.
А Лёнька заметил.
Сидел в стороне, под другим деревом, ел свой хлеб, не поднимая глаз. Но видел всё: как Ванька улыбается, как Варя ему что-то говорит, как они оба смеются. Что-то про курицу, про соседскую собаку — ерунда, а смеются.
И этот смех резал Лёньку, как ножом.
«Чего он вечно к ней лезет? — думал он, разжёвывая чёрствый хлеб. — Дружба у них.
А я тут при чём? Ни при чём».
После перерыва работа пошла тяжелее.
Солнце поднялось в зенит, жара стала невыносимой. Бабы повязали платки на лоб, мужики скинули рубахи. Лёнька работал в одной телогрейке нараспашку — привык к своему старому тряпью.
Ванька — в белой выцветшей рубахе, которая прилипла к спине.
— Лёнька, давай быстрее! — крикнул Ванька со стога. — Не копайся, как баба!
Эти слова Лёнька проглотил. Но следующая фраза оказалась последней.
— А то Варька за тебя работать будет, — добавил Ванька, смеясь.
— Она и так сегодня больше твоего накидала.
Варя стояла внизу, ворошила сено, услышала — улыбнулась. Обычная шутка, не злая. Но Лёнька вдруг резко опустил вилы, повернулся к стогу.
— Ты чего сказал? — спросил тихо, но так, что все вокруг притихли.
Ванька не понял опасности:
— Говорю, Варька молодец. А ты — чего, обиделся?
Не обижайся, работай давай.
Лёнька шагнул к стогу. Потом обошёл его, подошёл к Ваньке сзади. Тот только начал слезать — и получил удар в спину, между лопаток. Сильный, с разворота.
— Ты чё? — Ванька упал на колени, обернулся. В глазах удивление, не боль.
Лёнька навалился сверху. Схватил Ваньку за рубаху, рванул — белая ткань затрещала.
— Не твоя Варька! — заорал он, брызгая слюной.
— Понял? Не твоя!
— Лёнька, дурак! Оставь! — Ванька попытался вывернуться, но Лёнька был бешеный, сильный в злобе.
Ударил кулаком в лицо — раз, второй.
Ванька мотнул головой, и тут же брызнула кровь из носа, яркая, алая, на белую рубаху, на сухую траву.
Варя кинулась к ним первой. Она вцепилась Лёньке в руку — маленькая, лёгкая, он её даже не почувствовал.
— Прекрати! Лёнька! Прекрати сейчас же! — кричала она, дёргала его за локоть.
— Он же ничего тебе не сделал! Оставь его!
Лёнька оттолкнул её — не со зла, а так, чтобы не мешала. Варя отлетела в сторону, упала на стерню, ободрала локоть. Подбежали бабы, заголосили.
Кто-то побежал за водой, кто-то за мужиками.
Но драка уже была не детской. Ванька, весь в крови, наконец взбесился и сам ударил Лёньку — в скулу, смачно.
Лёнька закачался, но устоял. И ударил снова — в нос Ваньке, уже с злостью.
— А-а-а! — заорал Ванька, закрывая лицо руками. Кровь хлынула ручьём, залила пальцы, закапала на землю.
Варя кинулась между ними в третий раз. Встала перед Лёнькой, расставив руки, как маленькая наседка.
— Ещё раз тронешь — через меня бить будешь! — закричала она, и голос сорвался на визг. Глаза горели, в них был гнев — настоящий, бабий, страшный.
Лёнька замер. Смотрел на неё, на её разбитый локоть, на её грязное от пыли лицо, на тонкие, дрожащие руки.
— Отойди, — сказал хрипло.
— Не отойду.
— Отойди, Варя. Не твоё дело.
— Моё! — заорала она.
— Моё, потому что он — друг мой!
А ты… — она запнулась, подыскивая слово, — ты никто. Слышишь? Никто!
Пришёл неизвестно откуда, живёшь у нас, жрёшь наш хлеб, а теперь ещё и руки распускаешь?!
Лёнька побледнел. Каждое слово было как пощёчина. Гораздо больнее, чем удары, которые он получил от Ваньки.
Вокруг уже собрались все. Мать Клава, тяжело дыша, расталкивала народ.
— Разойдитесь! Будет вам! — крикнула она. — Ваньку в медпункт ведите. Леонид, пойдём домой. Живо.
Но Лёнька не двигался.
Он смотрел на Варю, и в его взгляде было что-то страшное — не только злоба, но и боль. Такая, которую не залечить платком и не промыть ключевой водой.
— Никто, значит, — проговорил он тихо.
— Ну да. Никто.
И пошёл прочь с поля, не оглядываясь. Шёл быстро, широким шагом, сквозь жаркое марево, к лесу, к тёмной полосе, где скрывался от чужих глаз.
Варя осталась стоять посреди поля. Руки тряслись. В горле стоял ком. Она не плакала — Варя Зорина не плакала при людях.
Но внутри у неё всё перевернулось.
Подошёл кто-то из баб, подал ей ковш с водой.
— На, выпей. И остынь. С парнем-то что теперь делать?
— Не знаю, — сказала Варя глухо.
— Пусть катится. Не нужен он нам.
Но в душе она понимала: не прогонит его мать. И отец не прогонит. Лёнька работящий, руки золотые, а что бешеный — так это перебесится.
В деревне мужики и не такое творят.
Она выпила воду, вытерла рот рукавом, взяла грабли.
— Пошли работать, — сказала хмуро. — Солнце не ждёт.
Поле загудело снова.
Кто-то тащил Ваньку к дороге — он шёл, зажимая окровавленный нос, и всё оглядывался на Варю. Но она не смотрела.
Она вонзала грабли в сухое, жёсткое сено и думала: «За что? За что он так?
Я ему ничего не делала».
А Лёнька в это время сидел на краю леса, на поваленной берёзе, и сжимал голову руками. В висках стучало. В ушах звенели её слова: «никто… никто». И он знал: она права. Он здесь никто. И никогда не станет своим.
Из-за леса потянуло дымом — может, костёр, может, просто марево. Лёнька сидел и смотрел на поле, где мелькала маленькая фигурка в белом платке.
И понимал: что-то в нём сломалось сегодня. Навсегда.
— Прости, — прошептал он в пустоту. — Варя, прости.
Но она не слышала.
*****
После драки прошло три дня.
Ванька ходил с распухшим носом, под глазом цвёл синяк — лиловый, жёлтый по краям. Во всей деревне только и разговоров было, что о Лёнькиной выходке.
Бабы судачили на колодце, мужики покачивали головами: «Чужак есть чужак. Крови захотел».
Мать Клава ходила мрачнее тучи, но Лёньку из дома не выгнала. Матвей сказал коротко: «Ещё раз — пойдёшь вон. Понял?» Лёнька кивнул.
Слова своего не дал — просто кивнул.
Но Варя чувствовала: что-то изменилось.
Лёнька не избегал её, как раньше, не прятал глаза. Теперь он смотрел. Всегда. В поле, в избе, во дворе. Смотрел так, что по спине бежали мурашки. Варя делала вид, что не замечает, но внутри всё сжималось. Она ждала подвоха.
И он пришёл.
Вечером третьего дня, когда Ванька вышел починить калитку у себя в огороде, Лёнька перелез через забор. Не спросился, не окликнул. Просто спрыгнул с той стороны и оказался рядом.
Ванька выпрямился, сжал молоток покрепче. Нос ещё болел, дышать было тяжело, и он не забыл, как его били.
— Чего надо? — спросил глухо.
Лёнька подошёл близко — шаг в шаг, почти вплотную. В сумерках его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева: жёсткие скулы, узкие глаза.
— Поговорить надо, — сказал тихо, без злости. Но от этой тишины Ваньке стало не по себе.
— Говори.
Лёнька помолчал. Выдержал паузу, длинную, тягучую. Потом заговорил — медленно, чеканя каждое слово:
— Отойди от Вари. Совсем. Не подходи. Не разговаривай. Даже не смотри в её сторону.
Ванька опешил. Сначала хотел рассмеяться — что за чушь? — но что-то в голосе Лёньки остановило.
— Ты чё, спятил? — сказал он, стараясь говорить твёрдо. — Варя мне как сестра.
Мы с рождения…
— Мне плевать, — перебил Лёнька. Глаза его сузились, и в них зажглось что-то холодное, нечеловеческое.
— Сказано — отойди. Иначе — убью.
Ванька попятился. Молоток выпал из рук, стукнул о землю.
— Ты… ты больной, — пробормотал он. — Из-за чего? Она же тебе никто!
Лёнька шагнул снова. Ванька упёрся спиной в плетень, и деваться было некуда.
— Она — моя, — сказал Лёнька, и в этом шёпоте было столько сумасшедшей уверенности, что Ванька поверил.
— Ты понял? Моя. С того дня, как я переступил порог их избы. Она просто не знает ещё.
А ты — чужой. Если ещё раз подойдёшь, я тебя найду. Не важно где — в поле, в избе, в церкви.
Найду и придушу. Своими руками.
Он показал свои ладони — мозолистые, с узловатыми пальцами. Ванька смотрел на эти руки и не сомневался: придушит.
— Ты… это… Лёнь… да я же… — забормотал он, но Лёнька уже отступил, поправил рубаху и через мгновение перелез обратно, исчез в сумерках.
Ванька стоял, прислонившись к плетню, и по его спине текла холодная струйка пота.
Он не трус. Но этот — бешеный. Такой может всё.
Он не пошёл к Варье в тот вечер. И на следующий день, встретив её у колодца, только кивнул издалека и быстро свернул к себе. Варя окликнула его — не услышал, или сделал вид.
Она нахмурилась, но не стала догонять.
****
Прошла неделя.
Ванька избегал Варю. Перестал перелезать через забор, не приходил на посиделки, даже в поле работал на другом конце. Варя сначала думала — обиделся после драки. Потом поняла: боится. И не Лёнькиного кулака — боится чего-то другого, худшего.
Она поймала его в субботу, когда он шёл с удочками к пруду, одна на тропинке. Встала на дороге, руки в боки.
— Ванька, стой. Чего ты от меня бегаешь?
Он опустил глаза, переступил с ноги на ногу.
— Ничего. Некогда просто.
— Врёшь, — сказала Варя жёстко.
— Ты мне в глаза смотри. С того дня, как Лёнька тебя ударил, ты как водой отрезанный.
Он тебе что, ещё пригрозил?
Ванька промолчал. Слишком долго. Варя поняла всё.
— Что он сказал? — спросила она тихо, но в голосе зазвенела сталь.
— Ничего, — буркнул Ванька и попытался обойти её. Но Варя схватила его за рукав.
— Не уйдёшь, пока не скажешь.
Ваня, мы ж друзья. Или нет?
Он поднял голову, и в его глазах она увидела страх. Страх и боль.
— Сказал, что убьёт меня, если я к тебе подойду, — выдохнул он. — Сказал, что ты — его.
Его, поняла? Совсем чокнутый.
Варя отпустила рукав, будто обожглась. Постояла секунду, переваривая услышанное. Потом медленно, очень медленно выдохнула.
— Спасибо, что сказал, — проговорила она. — Иди.
Я сама разберусь.
Ванька ушёл, то и дело оглядываясь. Варя осталась на тропинке, глядя в сторону дома, где сейчас, наверное, Лёнька чинил оглобли или ещё что-то делал своими опасными, сильными руками.
Она не знала, что делать.
Сказать отцу? Выгнать Лёньку? Но отец на его стороне — работник хороший. Мать не решится.
А если останется — что тогда? Эта темная, молчаливая одержимость страшила её. Варя не боялась удара или крика. Она боялась вот этого — тихой, вязкой уверенности, что он имеет на неё право.
Хотя никто ему этого права не давал.
Солнце садилось. Из-за леса тянуло дымком, и где-то за деревней запели девки песню. Варя медленно пошла к дому, собираясь с мыслями. Она не знала, что скажет Лёньке.
Но знала одно: так дальше жить нельзя.
— Я ему не вещь, — прошептала она в темнеющее небо.
— Не вещь.
И ветер, будто услышав, донёс откуда-то обрывок песни — горькой, протяжной, про девичью долю.
А в избе уже зажгли лампу, и на окне мелькнула тень — чья-то, тяжёлая, мужская. Лёнькина.
*****
Варя ждала весь вечер.
Ждала, когда отец, поужинав, натянет сапоги, затянется самокруткой и уйдёт в ночное — на лесоповале случилась авария, надо было помогать.
Ждала, когда мать, утомлённая дневной работой, тяжело вздохнёт, перекрестится на образа и полезет на печь. Ждала, когда в избе воцарится та особенная, густая тишина, в которой слышно, как дышит сверчок за печкой и покашливает за стеной Лёнька.
Он не спал. Варя знала. Слышала, как он ворочается на полатях, как скрипит сухая доска под его тяжестью.
Ждала, пока сон матери станет глубоким — Клава, уставшая за день, засыпала быстро и крепко. Тогда Варя тихо, босиком, ступая на цыпочках, слезла с печи.
Зажгла от лампады огарок свечи — маленький, дрожащий огонёк. Потом подошла к полатям и дёрнула Лёньку за край рубахи.
— Вставай. Пойдём на двор. Поговорить надо.
Он сел мгновенно, будто и не спал.
Глаза в темноте блеснули — настороженно, с той странной, холодной искрой, которая появилась в них после драки. Ни слова не сказал. Спустился, обут в старые валенки, накинул телогрейку.
Варя вышла первой.
Ночь стояла тёплая, июльская, но с прохладцей. Звёзды висели низко, и месяц — молодой, тоненький, как серп для заготовки сена — только-только показался из-за леса. В огороде пахло укропом и картофельной ботвой, где-то вдали лаяла собака.
Варя остановилась у старой яблони, повернулась к Лёньке. Он замер в двух шагах, руки в карманах, смотрел исподлобья.
— Говори, — сказал он глухо.
Варя собралась с духом. Она не боялась его — никогда не боялась. Но сейчас в груди колотилось что-то тяжёлое, незнакомое. Страх? Нет. Злость.
Огромная, праведная злость.
— Ты Ваньке угрожал, — сказала она прямо, глядя в глаза. — Убить обещал, если ко мне подойдёт.
Лёнька не дёрнулся, не отвел взгляд.
Только скулы напряглись.
— Правда, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — И не пожалею. Потому что ты — моя.
С того дня, как я в ваш дом пришёл. Ты — моя, и никто не вправе на тебя даже смотреть.
Варя почувствовала, как кровь ударила в лицо.
Руки задрожали.
— Да кто ты такой? — выкрикнула она шёпотом, чтобы не разбудить мать. — Кто дал тебе право мной распоряжаться? Я тебе не корова, не кобыла, не вещь, чтобы говорить «моя»!
— А кто? — Лёнька шагнул вперёд, и она не отступила — встала как вкопанная.
— Ванька? Этот хлюпик, что крови боится?
Он тебе что, муж будет? Мамке помогать, картошку сажать? Да он за всю жизнь ни одной драки не выиграл!
— А ты выиграл? — Варя вскинула голову, коса съехала набок. — Ты что выиграл? Чужого парня избил ни за что?
Гордиться нечем!
— Я за тебя! — рявкнул он уже в голос, но тут же спохватился, оглянулся на избу.
— Я за тебя, Варя. Потому что не могу на это смотреть.
Как он к тебе лезет, как вы смеётесь.
Он же тебя даже не достоин!
— А ты достоин? — спросила она тихо, с такой болью и презрением, что Лёнька замер.
— Ты — чужой человек, неизвестно откуда взявшийся.
Живёшь у нас из милости. А ведёшь себя как хозяин.
Приказываешь, угрожаешь, руки распускаешь.
И после этого ты считаешь, что можешь требовать меня?
Он молчал, и в этом молчании было что-то страшное. Потом заговорил, и голос его стал низким, почти шёпотом:
— Я тебя люблю, поняла?
Люблю. Так, что спать не могу.
Так, что сердце выскакивает, когда ты рядом.
И я не отдам тебя никому.
Даже если ты сама не хочешь — всё равно не отдам.
Варя попятилась — наконец-то попятилась, потому что услышала в этом шёпоте не любовь, а одержимость.
Безумие.
— Ты… ты больной, — выдохнула она. — Лёнька, опомнись. Нельзя человека любить через силу.
Это не любовь.
— А что же?
— Не знаю. Но не любовь. Любовь — это когда… когда человеку хорошо от того, что другой счастлив.
А ты хочешь меня запереть, запугать, отнять всех, кто мне дорог. Это злоба, Лёнька.
Злоба и гордость.
Он шагнул к ней — быстро, хищно. Схватил за плечи, стиснул пальцы так, что Варя охнула.
— Не надо меня учить, что такое любовь, — прошипел он. — Я в своей жизни видел столько, что тебе и не снилось.
И я знаю одно: если я что-то хочу — я это возьму.
А тебя — возьму. Хочешь добром, хочешь силой.
Но ты будешь моей.
Варя рванулась. Не смогла. Он держал крепко. Тогда она сделала то, чего он не ожидал — плюнула ему в лицо.
Лёнька опешил, руки ослабли. Она вырвалась, отскочила на два шага, выставила перед собой руки.
— Не тронь меня, — сказала, и голос её звенел как натянутая струна. — Ещё раз дотронешься — я отцу скажу.
А отец тебя в два счёта из дома выставит.
И ты пойдёшь опять по миру, без угла, без работы.
Понял?
Лёнька вытер лицо рукавом. Смотрел на неё долго, тяжело. Потом усмехнулся — криво, с горечью.
— И ты такая, — проговорил негромко. — С характером. Сухая, колючая, а мне ещё больше нравишься.
— Отстань от меня! — почти закричала Варя.
И в этот момент заскрипела дверь. Мать Клава вышла на крыльцо, в одной рубахе, с заспанным лицом, щурясь на темноту.
— Варька? Ты чего?
— Всё хорошо, мам, ничего, — крикнула Варя, не поворачиваясь. — Сейчас приду.
Мать постояла, покачала головой, ничего не сказала — ушла. А Лёнька всё смотрел. Потом повернулся и медленно, не оглядываясь, пошёл к сараю.
Там у него была лежанка на сене — в последние дни он часто ночевал в сарае, сам, по своей воле.
Варя осталась одна под яблоней. Ноги подкашивались, в груди колотилось.
Она прислонилась к шершавому стволу и закрыла глаза.
— Господи, спаси и сохрани, — прошептала она.
— Что делать-то?
Ответа не было. Месяц спрятался за облако, и стало совсем темно. Варя постояла ещё немного, потом, тяжело вздохнув, пошла в избу.
Она знала одно: завтра скажет отцу. Всё. Угрозы, и слова про любовь, и плевок. Пусть решает. А сама она больше не хочет видеть этого человека в своём доме.
Но что-то подсказывало ей: Лёнька так просто не уйдёт. Угрожал Ваньке, а теперь у него появилась иная угроза — к ней самой.
Варя легла на печь, укрылась тулупом с головой. И долго лежала, прислушиваясь, не вернётся ли он. Не скрипнет ли дверь. Не ступит ли на пороге его тёмная, тяжёлая тень.
Но ночь прошла тихо.
А утром начнётся новое испытание.
Продолжение следует .
Глава 3