В шахматах есть позиция, из которой нет хорошего выхода. Любой следующий ход только ухудшает положение игрока. Называется цугцванг. Именно этим словом анонимный высокопоставленный чиновник из российского правительства описал нынешнее состояние власти в публикации британского издания The Economist.
Главная мысль статьи проста и разрушительна одновременно: каждый новый шаг Путина, направленный на сохранение власти, лишь ускоряет процесс распада системы, которую он выстраивал десятилетиями.
Слово, которое исчезло
Но не спешите с выводами. Самый показательный признак перемен — не рейтинги и не экономические показатели. Это одно маленькое местоимение.
Ещё недавно чиновники, говоря о происходящем, использовали слово «мы». Мы участвуем. Нам нужно завершение. Наша стратегия. Конфликт с Украиной воспринимался как коллективная история, частью которой являлись все.
Сегодня тональность изменилась. Всё чаще происходящее называют «его» проектом. Дистанцирование от Кремля идёт не через протест и не через публичные заявления. Оно идёт через грамматику.
Одно местоимение. Один сдвиг. Но именно в таких деталях живёт реальное состояние системы.
Четыре трещины в фундаменте
Анонимный автор называет четыре фактора, которые в совокупности формируют то, что он характеризует как постепенную утрату контроля.
Первый: цена конфликта, которая продолжает расти.
Изначально предполагалось, что операция будет молниеносной. Ограниченный контингент. Финансовые бонусы для участников. Основная масса населения живёт привычной жизнью. Схема перестала работать по мере затягивания. Инфляция ускорилась. Налоги выросли. Инфраструктура деградирует. Число запретов увеличивается. Цензура усиливается.
Общество оплачивает последствия конфликта в национальном масштабе. Внятного ответа на вопрос «ради чего» не поступает.
Второй: изменение настроений внутри элит.
После санкций и международной изоляции значительная часть крупного бизнеса была вынуждена вернуть активы в Россию. Раньше конфликты решались через международные суды, офшоры и арбитражи. Теперь всё приходится урегулировать внутри страны, где независимые институты фактически не функционируют.
За последние годы активы на триллионы рублей были изъяты, национализированы или переданы людям, приближённым к президенту. Масштаб перераспределения собственности сравнивается с приватизацией девяностых. И даже лояльные власти представители бизнеса хотят одного: механизмов, которые позволяли бы предсказуемо защищать собственность.
Не демократии. Не свободы слова. Просто понятных правил игры.
Третий: Россия стала катализатором мирового кризиса, но не его архитектором.
Москва рассчитывала формировать новый мировой порядок. На практике оказалась скорее его разрушителем. Европа сократила зависимость от российского газа. Роль России в международных институтах потеряла прежний вес. Угрозы звучавшие слишком часто, подорвали систему глобальной безопасности.
Парадокс, который автор формулирует жёстко: разрушение прежнего мирового порядка ослабляет и саму Россию. Когда исчезают устойчивые международные механизмы, страна теряет те рычаги влияния, которые раньше позволяли ей играть роль, явно превосходящую её экономические возможности.
Четвёртый: идеологизация без содержания.
Прежняя негласная договорённость между государством и обществом выглядела так: гражданам предоставляли относительную свободу частной жизни в обмен на политическую пассивность. Стабильность. Потребление. Предсказуемость.
Теперь власть предлагает ограничения, давление и цензуру. Главная проблема, по мнению автора, не в жёсткости контроля, а в отсутствии цели. Любая идеология предполагает образ будущего, ради которого люди готовы терпеть трудности. Сегодня от общества требуют дисциплины, не объясняя, ради какого результата.
Даже технократы, десятилетиями строившие нынешнюю систему, больше не испытывают прежнего оптимизма.
Элиты, которые думают о будущем без него
Заинтригованы? И не зря.
Автор подчёркивает: речь пока не идёт о готовности к открытому противостоянию. Авторитарные режимы способны существовать очень долго благодаря страху, привычке и жёсткому контролю. Репрессивный аппарат сохраняет силу. Монополия на применение силы никуда не делась.
Но власть, по его словам, постепенно теряет нечто не менее важное: способность формировать образ будущего. Если раньше политические и экономические прогнозы строились вокруг вопроса «что предпримет Путин», то теперь всё чаще обсуждается сценарий, в котором события развиваются независимо от него.
Это принципиальный сдвиг. Не революция. Не бунт. Просто постепенное отделение будущего от конкретного человека в конкретном кресле.
Кризис зеркала
На протяжении десятилетий Россия определяла себя через сравнение с Западом: догоняя его, споря с ним или противопоставляя себя ему. Запад был системой координат, относительно которой выстраивалась российская модель развития.
Теперь Запад переживает собственные внутренние кризисы. Привычный внешний ориентир размывается. А собственного внутреннего источника смысла и долгосрочной стратегии развития у действующей власти, по оценке автора, нет.
Страна потеряла зеркало. И не нашла, на что смотреть вместо него.
Что дальше
В ответ на эти процессы Кремль, вероятно, будет усиливать репрессии, ужесточать контроль и, возможно, инициировать новые конфликты. Автор не исключает ни одного из этих сценариев.
Но именно здесь и живёт цугцванг. Подобные шаги уже не способны восстановить утраченную связь между властью и представлением о будущем. Они могут лишь сделать неизбежный разрыв более болезненным и опасным.
Система способна сохраняться до тех пор, пока Путин остаётся у власти. Но каждая новая попытка укрепить её парадоксальным образом ускоряет внутреннее истощение конструкции.
Репрессии есть. Контроль есть. Цели нет.
В шахматах партия с цугцвангом заканчивается. Вопрос только в том, сколько ходов осталось до конца.
«Мы тут на голом энтузиазме держимся. Если вам не сложно и есть возможность поддержите. Просто ткните в «Поддержать» и киньте любую копеечку. Спасибо огромное».