Предыдущая глава:
Снег под ногами не просто хрустел — он стонал, рассыпаясь под тяжелыми унтами воинов и копытами оленей. Холод в Ура-Але словно был живым существом, которое вцеплялось в горло при каждом вдохе и высасывало тепло из самых костей. Тяжелое налитое небо висело так низко, что казалось, будто вершины скал подпирают его, не давая обрушиться на заснеженную равнину. Ветер, который здесь называли дыханием Горы, не выл, а свистел, швыряя в лица колючую ледяную крошку, забивавшуюся в складки одежды и превращавшую ресницы в ломкие ледяные иглы.
Караван Могара растянулся по долине длинной темной змеей. Три десятка воинов шли плотным строем, держа топоры и копья наготове. Они не боялись духов гор — их глаза, привыкшие различать белое на белом, искали приметы настоящей беды: занесенные снегом расщелины, в которых человек исчезал бесследно, или тени диких, голодных волков. Те выли где-то далеко, за каменными кряжами, и этот звук был привычным, земным. Настоящая опасность всегда была молчаливой — как обвал или мороз, забирающий жизнь во сне.
В самой середине каравана, связанные одной длинной жилой из сыромятной кожи, шли двенадцать рабов. Они были живой сердцевиной этого похода, его ценой и смыслом. Десять молодых — пять парней и пять девушек — едва переставляли ноги, утопая в сугробах по колено. Их старые унты давно износились, что едва могли удержать тепло, не дав ногам окоченеть окончательно. Сзади караван замыкали воины, не давая никому отстать, а впереди связки, сгорбившись под непомерной тяжестью, шли Вах и Зурб. На их спины Могар приказал взвалить самые тяжелые тюки с сушеными корнем и грибами. Лямки врезались им в плечи, заставляя хрипеть при каждом шаге, но никто не спешил облегчить их ношу.
Девушка Тала, шедшая в середине связки, споткнулась и едва не повалила соседа. Жила на ее шее натянулась, заставляя ее судорожно глотнуть ледяной воздух.
— Стой... не падай... — прохрипел идущий за ней Гал, подставляя плечо. Его лицо было почти черным от копоти костров.
— Больше не могу, Гал, — прошептала она, и ее слова тут же унесло ветром. — Зачем мы им? Куда нас теперь тащат? Лучше бы прирезали в стойбище, чем так... в мерзлоту.
Гал тяжело выдохнул, и густой пар из его рта осел инеем на вороте шкуры.
— Могар сказал — к Великой Матери. Она там, за перевалами, в самом сердце гор. Говорят, Грок к ней ушел зверем, а вернулся другим человеком. Слышала, что охотники шепчут? Он теперь не дает убивать тех, кто слаб. Мясо делит поровну.
Тала подняла воспаленные глаза, в которых застыл ужас.
— Великая Матерь... Слышала. Но разве бывает на свете женщина, способная укротить Грока? Говорят, она колдунья. Может, мы — мясо для ее волков? Слышишь, как они воют в скалах? Они чуют нашу кровь.
— Если бы она хотела крови, Грок бы не вернулся, — Гал упрямо мотнул головой, хотя сам едва держался на ногах. — Он принес Закон. Могар не дурак, он почуял силу. Он несет ей железо и меха не для того, чтобы нас скормить зверям. Он хочет мира с ней. Значит, она... не злая. Она просто другая. Сильная, как сама Гора.
Они оба посмотрели вперед, на спины Ваха и Зурба. Те шли молча, словно мертвецы, которых заставили переставлять ноги. Гниль в их душах, о которой шептались в стойбище Могара, теперь, казалось, превратилась в тяжесть, тянущую их к земле.
— Смотри на этих двоих, — Тала кивнула на предателей. — Они боятся встречи с ней больше, чем обморожения. Вах вчера всю ночь выл в чуме, просил, чтобы его убили здесь, в снегу. Почему, если она добрая?
— Потому что предателям нет места у ее огня, — ответил Гал, и в его голосе впервые прозвучало не только отчаяние, но и странное, болезненное любопытство. — Если она видит сердце, то им лучше было бы сдохнуть еще в первую метель.
Караван продолжал свой путь. Навьюченные олени хрипели, их ноздри покрылись ледяными корками. Козлы, нагруженные горным медом, то и дело проваливались в рыхлый снег, и воинам приходилось вытаскивать их, ругаясь сквозь зубы. Могар шел первым, пробивая тропу своей мощной фигурой. Он не смотрел на рабов, не слушал их шепота. Его взгляд был прикован к горизонту, где в серой мгле метели начали проступать неясные контуры скал, за которыми должно было находиться стойбище Грока.
Этот путь не был прогулкой, это была изнурительная борьба с самой природой Ура-Ала. Холод выпивал волю, снег забирал силы, а неизвестность впереди пугала даже самых закаленных бойцов. Но караван шел. Три десятка воинов, двенадцать рабов и вождь, решивший поставить на этот поход все, что у него было, ради встречи с женщиной, чье имя уже начало менять мир, еще даже не увидев его.
Шорох шагов по глубокому снегу, тяжелое дыхание и скрип кожаных ремней сливались в один монотонный ритм, под который мир вокруг медленно умирал в белом безмолвии, оставляя живым только это маленькое, упрямое шествие, движимое неведомой доселе силой — предчувствием великой правды.
Караван Могара, измученный долгим путем по снегу, наконец достиг окраин стойбища Грока. Дым множества костров вился над низкими чумами, растворяясь в налитом чернотой небе. Морозный воздух, полный запаха паленой древесины и вяленого мяса, не нес привычной суеты и криков. Стойбище казалось непривычно тихим, напряженным, словно затаившимся перед бурей. Воины Могара шли осторожно, их глаза метались по заснеженным склонам, выискивая засады, но видели лишь редкие фигуры, выглядывающие из-за чумов, — люди Грока наблюдали за чужаками с настороженным любопытством.
Вперед, навстречу Могару, вышел сам Грок. Шаги его были уверенными, но неспешными, а взгляд, направленный прямо на приближающегося Вождя, не выражал ни враждебности, ни радушия – только глубокое, немигающее наблюдение. Он ждал. Могар остановил свой караван, когда между ним и Гроком оставалось не больше двадцати шагов. Воины Могара тут же встали плотным кольцом, сжимая древки топоров. Рабы в центре, придавленные грузом, казалось, даже не дышали, их взгляды были прикованы к двум вождям.
— Ты вернулся из мертвых, Грок, — первым нарушил тишину Могар. Его голос прозвучал глухо в морозном воздухе. — Говорили, тебя съели льды Ура-Ала.
Грок не ответил. Его взгляд скользнул по строю воинов Могара, по навьюченным животным, уставшим и хрипящим. Затем его глаза остановились на связке рабов. Он медленно провел взглядом по их скорбным лицам, замершим от страха и холода, пока его взор не упал на две фигуры, сгорбившиеся под самыми тяжелыми тюками. Вах и Зурб. Те, кого он считал пропавшими без вести. Те, кто был его людьми. Удивление — быстротечное, почти незаметное — на миг исказило его лицо. Он узнал их.
Могар заметил реакцию Грока. Он знал, что Грок узнал своих бывших воинов.
— Эти двое, — Могар указал на Ваха и Зурба. Те, почувствовав, что стали центром внимания, еще сильнее съежились, пытаясь спрятаться за спинами других рабов. — Приползли ко мне, жалуясь на твои новые правила. Они хотели, чтобы мы вместе напали на твое стойбище, обещали помочь. Я не держу тех, кто плюет на своего Вождя, чтобы ползать у чужих ног. Они — твой мусор, который я несу дальше, в дар Великой Матери.
Грок молчал. На его лице не было ни ярости, ни желания покарать. Ледяной огонек вспыхнул в его глазах, когда он смотрел на Ваха и Зурба. В его взгляде читалось презрение, к пленникам, и к их гнилой сути. Для него они перестали существовать в тот момент, когда Могар произнес их имена и рассказал об их поступке. Их судьба теперь была вне его воли. Он отвернулся от них, возвращая взгляд к Могару.
— Ты несешь дары, — спокойно произнес Грок.
Могар кивнул, указывая рукой на навьюченных оленей.
— Меха, мед, сушенный корень, грибы. И это, — он указал на связки, где были уложены пять железных топоров, бережно обернутых в шкуры, и на свой собственный лук из тиса с железными стрелами. — Я иду на поклон к Великой Матери. Ты знаешь путь?
Грок смотрел на железные топоры. Его глаза, видевшие кровь и смерть, теперь были наполнены другим пониманием. Он видел, что Могар пришел не просто так. Он шел искать ту самую силу, что изменила его самого, Грока. И дары, такие ценные, были лишь внешней оболочкой этого поиска.
— Перевал на Ян-Ура, — Грок поднял руку, указывая на величественную, заснеженную стену, что высилась вдали, скрываясь в дымке. — Там путь. Иди прямо, как идут гряды скал. Перед самым оазисом увидишь гору похожую на три клыка. А Гора, где живет Великая Матерь, выдыхает из себя густые клубы пара. Но знай... — голос Грока стал глубже, словно он говорил не устами, а самой Горой. — Гора не любит тех, кто несет в сердце холод. Серая Стража, что охраняет ее, — они видят душу. Не доставай оружия. И не неси им зла. Они пропускают тех, кто идет к очагу Ингрид с миром. Так зовут ту, которую назвали Великой Матерью. Я сам видел, как они спокойно проходили мимо Кая и Лиры, а моих воинов разорвали на части. Меня же самого они не тронули только потому, что я по воле Великой Матери, перестал быть захватчиком и стал гостем. Не их сила пугает, Могар. Пугает их чутье. Они видят, кто добрый, а кто — гнилой.
Воины Могара, стоявшие вокруг, слушали эти слова с напряженным вниманием. Их глаза скользили по стойбищу Грока. Они видели не прежний лагерь хищников, а нечто иное: люди двигались с непривычным порядком, старики и вдовы выглядели сытыми, не было прежних криков и драчливых склок. Это производило на них впечатление куда сильнее любых рассказов, подтверждая, что слова Могара о «новой силе» не были пустым звуком.
— Твой груз, — повторил Грок, коротко кивнув на рабов. — Твоя ноша. Иди.
Могар кивнул в ответ. Поклона не было. Было признание. Признание силы, которую он еще не понимал, но которую уже начал уважать. Он дал знак своим людям. Караван тронулся дальше, оставляя за собой стойбище Грока и его изменившийся мир. Грок стоял один, на краю своего лагеря, глядя им вслед. Он думал о том, что ждет этих рабов, особенно Ваха и Зурба, у той, что видит душу. Он знал, что Ингрид не будет их казнить. Но что она сделает с их гнилью, как она распорядится этим «подарком» — этого Грок не знал. И это было самым интригующим.
Могар кивнул, и его караван тронулся, оставляя за собой стойбище Грока. Вождь стоял один, на краю своего поселения, глядя им вслед. Он смотрел, как вереница фигур и навьюченных животных медленно растворяется в ледяной дымке, пока последние точки не исчезли в тенях скал.
Ярость, холодная и острая, как осколок льда, кольнула его под ребра. Это была не та ярость, что обращала его в свирепого зверя на поле битвы. Это был гнев, направленный на самого себя, на собственную слепоту. Он шел к Ингрид, чтобы завоевать, а не просить. Его помиловали, исцелили, отпустили, не требуя ничего взамен. И вот теперь Могар, его вечный соперник, его брат по крови и битве, пошел к Великой Матери с дарами. С целым караваном. Могар, хищник, который всегда знал, что значит сила и выгода, понял что-то раньше Грока. Он увидел эту новую силу и не стал ждать, он пошел навстречу. А Грок? Грок вернулся домой с пустыми руками, лишь с новыми словами в голове.
Грок пошел быстрым, тяжелым шагом к своему чуму. Его лицо было мрачным, как вечернее небо. Люди, наблюдавшие за встречей, начали осторожно подтягиваться, пытаясь уловить хоть слово, понять, что произошло. Воины, старики, женщины — все они хотели увидеть, как поведет себя вождь после визита Могара.
Один из сотников, молодой, но уже закаленный охотник, осмелился подойти ближе. Ракс, который сам изо всех сил старался принять новые законы Грока, видел, что вождь мрачен.
— Грок, Могар... он что, хочет войны? — Ракс осторожно задал вопрос, надеясь получить хоть какое-то объяснение.
Грок не остановился. Он лишь бросил на сотника тяжелый, полный невысказанной ярости взгляд.
— Не суйся не в свое дело, Ракс! — его голос прозвучал резко, как треск ломающегося льда. — Тебе мало, что я тебе уже сказал? Думай о своих охотниках! Могар пришел не воевать.
Ракс отшатнулся, словно его ударили. Воины, стоявшие поблизости, поспешно разошлись, стараясь держаться подальше от разгневанного Вождя. Женщины, наблюдавшие издалека, потянули своих детей в чумы. Свирепый Грок, которого они так боялись, казалось, вернулся. Его гнев был непонятен, но его мощь ощущалась физически, заставляя каждого съежиться. Новый Закон, который Грок начал внедрять, показался хрупким, словно первый лед на осеннем ручье.
Грок, не обращая внимания на перепуганных соплеменников, вошел в свой чум. Внутри было привычно тепло, пахло костром и шкурами. Он бросил свою шкуру на земляной пол и опустился на нее, прислонившись спиной к центральному столбу. Тишина чума давила. Он прикрыл глаза, и перед его внутренним взором снова предстал караван Могара: олени, нагруженные дарами, сильные воины, а посреди них — связка молодых рабов.
«Мусор, который я сам не смог убрать, — горько подумал Грок, вспомнив предателей. — Он их не убил, но сделал их даром. Он показал, что не держит предателей. А что показал я? Что вернулся с пустыми руками? Что получил милость, но ничего не дал взамен?»
Стыд и раздражение смешались в нем. Ингрид его вылечила. Отпустила. Дала ему слова нового Закона. Но он, Грок, Великий Вождь, не принес ей ничего. Могар же, который даже не видел ее, уже послал ей свои самые ценные дары. Это был не поединок силы, а поединок мудрости, и Грок, как ему казалось, проиграл его вчистую, даже не начав.
Он поднялся. Его глаза горели. Эта внутренняя ярость, направленная на себя, требовала выхода. Он не мог сидеть сложа руки. Ему тоже нужно было действовать. Он должен был что-то сделать для Великой Матери, чтобы не быть просто «получившим милость», а стать тем, кто тоже что-то дает. Но что именно? Этот вопрос, тяжелый и неотступный, теперь встал перед ним, не давая покоя. Он встал, прошел к выходу из чума, его взгляд устремился к далекому перевалу, туда где лежит Ян-Ура. Мысли закрутились в его голове, тяжелые, как булыжники, но уже с новым направлением.
Продолжение следует.
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.