Предыдущая глава:
Племя Могара притащилось к самому подножию Черного Пика, укрывшись от ветров в естественной каменной чаше. Здесь все дышало старой, привычной силой: тяжелые запахи свежевания, едкий дым костров из сухого валежника, смешанный с вечерним морозом и гортанный лай псов, вечно грызущихся за обрезки шкур. Могар сидел на массивном стволе дерева у своего огня, лениво обгладывая кость горного козла. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, походило на кору древнего кедра, а глаза, прикрытые тяжелыми веками, казались неживыми, пока в них не падал отблеск пламени.
Вах и Зурб вошли в круг света, сопровождаемые двумя молодыми охотниками Могара. Они старались держаться гордо, расправив плечи, хотя страх выдавал их с головой. Вах, не дожидаясь, пока его заставят говорить, шагнул вперед и ударил себя кулаком в грудь.
— Мы пришли от Грока, вождь Могар! — выкрикнул он, и его голос сорвался на высоком звуке. — Мы воины, которые не хотят служить безумцу. Племя Грока теперь пахнет не кровью врагов, а старыми женщинами и кислым молоком!
Могар медленно отложил кость и вытер жирные руки о мех на коленях. Он не спешил отвечать. Его старшие охотники, сидевшие вокруг, переглянулись, и по кругу прошел недобрый смешок.
— Грок всегда был как голодный барс, — глухо проговорил Могар, не глядя на пришедших. — Говорят, он повел лучших в поход на Ян-Ура, и там сгинул. Как он может безумствовать, если его кости грызут волки в ледниках?
— Он вернулся, вождь! — затараторил Зурб, выходя из тени Ваха. — Вернулся один, целый и невредимый. Но лучше бы он сдох там, на камнях. Он принес в стойбище чужое слово. Он запретил нам брать то, что наше по праву силы. Теперь раба нельзя ударить просто так. Вдовы, у которых раньше можно было забрать кусок себе, получают мясо раньше охотников! Он говорит, что это Закон Великой Матери. Он боится женщины, Могар! Сидит в своем чуме и бредит новыми правилами.
Вах подхватил, захлебываясь от негодования:
— Он сказал, что мы не будем убивать зверя у воды и матку с детенышем. Что мы будем кормить сирот, пока они не окрепнут. Племя ворчит, Могар. Воины точат топоры, но Грок смотрит так, будто за его плечом стоит сама Смерть. Мы не стали ждать, когда он сделает из нас пастухов. Возьми нас к себе, вождь. Мы покажем дорогу к его стойбищу. Оно теперь слабое, как старая овца. Бери его, пока другие не пронюхали!
Могар долго молчал, глядя в огонь. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине зрачков зажегся живой интерес. Он знал Грока. Знал его как Вождя, который не имеет жалости даже к самому себе. И если такой человек вдруг решился сломать хребет вековому Закону Племени, значит, он нашел не слабость. Он нашел силу, перед которой бледнеет кость.
— Значит, он кормит слабых? — тихо спросил Могар. — И не дает убивать маток у ручья?
— Да! — выкрикнул Вах, ожидая, что сейчас Могар разразится издевательским хохотом. — Он спятил!
Могар медленно поднялся. Он был выше Ваха на целую голову, и его тень накрыла жалобщиков, как обвал.
— Грок всегда видел дальше вас, черви, — внезапно прорычал Могар, и его голос заставил псов у костра замолчать. — Вы думаете, он стал слабым? Нет. Он строит племя, которое не будет жрать само себя, когда придет большая зима. Если воины не будут бояться за своих вдов и детей, они будут драться как звери, зная, что их род не бросят. Грок нашел корень жизни, а вы, слепые щенки, испугались, что у вас забрали право пинать беззащитных.
Вах и Зурб попятились, их лица побледнели. Ожидаемая поддержка обернулась ледяным презрением.
— Вы предали своего Вождя, когда он принес вам спасение, — продолжал Могар, надвигаясь на них. — Значит, вы предадите и меня. Мне не нужны такие воины.
Могар обернулся к своим людям, и его приказы посыпались как камни с кручи:
— Собрать дары! Живо! Достать шкуру белого барса, того, которого добыли на ледниках в прошлую луну. Связать десять лучших соболиных мехов. Тащите мед в новых мехах.
Он на мгновение задумался, потирая подбородок.
— Достаньте пять железных топоров. И мой лучший лук из тиса. К нему — все стрелы с новыми железными наконечниками, что у нас есть. Если женщина укротила Грока, она должна держать в руках не только травы, но и молнии. И десять рабов. Пять парней и пять девок, самых крепких. Великая Матерь — Хозяйка Ян-Ура, ей негоже самой носить воду.
Старший охотник Могара недоуменно кашлянул:
— Вождь, ты отдаешь железные топоры? Это же... полгода охоты!
— Замолчи! — отрезал Могар. — Если то, что говорят эти двое — правда, то один взгляд этой женщины стоит всех наших топоров. Я хочу стоять рядом с ней другом, а не врагом.
Он снова посмотрел на Ваха и Зурба. Те стояли, прижавшись друг к другу, не понимая, что происходит.
— И этих двоих... свяжите им руки. Крепко, сыромятными ремнями. Отдадим их вместе с другими рабами. Пусть Великая Матерь сама решит, что делать с мусором, который бежит от своего Закона. Они будут вьючными псами, во время всего похода. Нагрузите на них самые тяжелые меха.
Вах открыл рот, чтобы что-то сказать, но тяжелый кулак одного из воинов Могара обрушился на его челюсть, заставляя замолкнуть. Зурб просто осел на землю, глядя на то, как их мечты о почете в новом племени превращаются в рабское ярмо.
Стойбище Могара пришло в движение. Женщины выносили запасы, мужчины проверяли упряжь. Могар стоял в центре этого хаоса, глядя на темные пики гор. В его груди горел огонь охотника, почуявшего по-настоящему крупную добычу — знание, которое может изменить все. Он собирался в путь не за кровью, а за силой, которая была выше мести и жадности. Лица Ваха и Зурба, скорченные от ужаса и осознания собственной глупости, были лишь мелкой приправой к его великому походу.
— Выходим на рассвете! — гаркнул Могар. — Мы идем на поклон к Великой Матери!
Все племя превратилось в гудящий котел задолго до того, как серая предутренняя мгла начала сползать с вершин. Сна не было. Огромные костры, в которые швыряли целые туши забитых козлов, освещали суету багровыми, неровными сполохами. Воздух застыл, пропитавшись запахом паленой шерсти, горячего жира и терпким духом свежего мяса. Это был пир, предваряющий нечто великое, и люди Могара чувствовали это кожей.
В центре этого хаоса, спокойный и сосредоточенный, двигался сам Вождь. Он не просто отдавал приказы — он проверял каждый узел.
— Сюда! — гаркнул он, когда двое охотников вынесли из его личного чума свертки, обмотанные промасленной кожей.
Это были те самые пять железных топоров. Могар сам развернул один из них. В свете огня тяжелое лезвие блеснуло тусклым, сизым отблеском. Он лично смазал железо густым барсучьим жиром, чтобы ни капля горной влаги не коснулась острия и бережно обернул его в несколько слоев мягкой кожи. Люди, стоявшие рядом, невольно затаили дыхание. Пять топоров — это была цена жизни целого рода в голодную зиму. Отдать их женщине, которую они никогда не видели, было безумием, которое внушало трепет.
Тут же, на расстеленных шкурах, укладывали остальное. Могар выложил свой лук — тяжелое древко из старого тиса, натертое воском так, что оно казалось сделанным из темного камня. Рядом лег колчан, до отказа набитый стрелами. Каждая стрела была отобрана лично: идеально ровное древко из кедра, оперение из крыльев горного орла и — самое главное — узкие, длинные наконечники из каленого железа.
— Великая Матерь Ура-Ала должна видеть, что мы несем ей не только шкуры, но и нашу гордость, — глухо проговорил Могар подошедшему старцу.
В это время на краю стойбища, у покосившегося чума для рабов, творилось иное. Ваха и Зурба вывели наружу. Их лица, еще вчера полные спеси, теперь казались серыми. Войны Могара не церемонились. Ремни на их запястьях затянули так, что они не могли ими двигать, а следом на шеи накинули общую жилу, соединив их с десятком других рабов — пятью крепкими юношами и пятью девушками, которых Могар отобрал из своего имущества.
Вах дернулся, когда на его плечи обрушился тяжелый тюк с сушеными грибами.
— Я воин, Могар! — прохрипел он, пытаясь поймать взгляд вождя. — Я пришел к тебе за правдой!
Один из охотников молча и тяжело ударил его по ребрам древком копья. Вах согнулся, хватая ртом холодный воздух.
— Теперь ты — дар, — бросил охотник. — Дар Великой Матери. Если она захочет — сделает из тебя человека, а нет — сгниешь на ее камнях.
Зурб рядом только мелко дрожал. Он видел, как к их связке подводят вьючных козлов и оленей. Животные хрипели, нагруженные до предела мехами с медом и связками драгоценных соболей. Предатели поняли: теперь они в одной упряжи со скотом. Их мечты о власти и наживе рассыпались, превратившись в позорное ярмо, ведущее к ногам Той, чью силу они так неосмотрительно пытались очернить.
Могар созвал к костру тех, кто оставался. Старейшины и войны, не вошедшие в караван, стояли плотной стеной.
— Я ухожу на поклон к Великой Матери, — голос Могара перекрывал треск пламени. — Со мной идут три десятка сильных охотников. Стойбище остается на вас. Если хоть один соседний род сунется к нашему поселению, пока нас нет — бейте в сердце. Не ждите слова, не ищите мира. Наше племя должно быть крепким, чтобы мне не стыдно было вернуться в него из Ян-Ура.
Люди слушали молча. Слово «Великая» уже не вызывало вопросов. Оно стало ответом на все. Раз Могар вскрыл свои сокровищницы, раз он ведет отборных бойцов не на битву, а для охраны даров, значит, мир Ура-Ала действительно качнулся в другую сторону.
— Матерь... — шептались женщины, укладывая дорожные мешки своим мужьям. — Говорят, она Грока из зверя в человека превратила. Могар-то не промах, он первым хочет у ее огня погреться.
— Великая она, — вторил старик, разливая остатки травянного отвара по костяным чашам. — Ведьмы только проклинать горазды, а Матерь — она Закон дает. Кто первый ее Закон примет, тот и гору под собой удержит.
К тому моменту, когда небо над восточными пиками начало светлеть, превращаясь из черного в густо-синее, караван был готов. Три десятка воинов Могара выстроились плотным кругом вокруг навьюченных животных и рабов. Каждый воин был в лучшей шкуре, с полным колчаном стрел и острым топором. Это был показ силы, призванный показать: Могар идет к Ингрид не как проситель, а как Великий Вождь, признающий равную силу.
Могар вышел вперед. Он еще раз окинул взглядом связку рабов. Вах и Зурб стояли в самом начале, придавленные грузом, не смея поднять глаз. Рядом копытили снег навьюченные олени.
Все замерло. Шум сборов сменился той пронзительной тишиной, которая бывает только перед самым рассветом. Могар глубоко вдохнул ледяной воздух, пахнущий снегом и грядущими переменами. Он не смотрел назад. Его воля была направлена туда, где за хребтами скрывалась Та, чье дыхание уже начало плавить вековой лед в душах свирепых горцев.
— В путь! — коротко бросил Могар.
Караван дрогнул и начал медленно выстраиваться для первого шага по заснеженной каменистой тропе. Все было готово. Племя Могара проводило своих лучших людей долгим, молчаливым взглядом, понимая, что прежней жизни в этих горах больше не будет.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский