Мама позвонила во вторник в семь вечера и сказала так, будто извиняется за погоду:
— Анжелочка, ты не могла бы перевести три тысячи? До пенсии шесть дней. Я лекарства не выкупила.
Я сидела на кухне с открытым ноутбуком, передо мной была сводка по складу, и я слушала маму, как слушают радио — фоном. И только когда положила трубку, до меня дошло.
Три тысячи. На лекарства. У мамы, которая получает пенсию двадцать восемь, плюс надбавку за ветеранский стаж, плюс с прошлого года ей перечисляют доплату за второго инвалида — отца, пока он был жив. То есть около тридцати четырёх тысяч. Живёт одна. Квартплата у неё льготная, шесть с чем-то. Свет, газ, интернет — ещё две. Остальное — еда и лекарства.
Куда у мамы уходят двадцать пять тысяч в месяц, я не понимала.
Я перевела ей пять тысяч и написала: «Мам, в среду заеду».
В среду я заехала.
Мама открыла мне дверь в халате и тапочках, пахло жареной картошкой и валерьянкой. На кухне на столе стоял пакет — большой, бело-синий, фирменный пакет одной из дешёвых сетей. Из пакета торчал хвост лука и горлышко подсолнечного масла.
— Витя был, — сказала мама и улыбнулась. — Принёс продуктов. Он каждый вторник теперь заходит. Заботится.
Я посмотрела на пакет. Там было: масло, лук, килограмм гречки, пачка пельменей, две булки серого хлеба, банка кильки и кусок сыра граммов на двести. Всё.
— И что, он тебе каждую неделю это приносит?
— Каждый вторник, как часы. Зайдёт, выложит, чаю попьёт и побежит. У него же работа разъездная, ты знаешь.
Я знала. Дядя Витя двадцать лет «занимался объектами». Что это были за объекты, никто никогда не уточнял.
— Мам, а зачем он тебе приносит? Ты же сама ходишь.
— Анжел, ну я уже не та. Тяжело таскать. А он на машине, ему всё равно.
Я ничего не сказала. Только посмотрела на пакет ещё раз. Я знаю, сколько стоит масло. Я знаю, сколько стоит гречка. У меня в телефоне есть приложение этой сети — я в ней закупаюсь для дачи. Весь этот пакет тянул на семьсот рублей. От силы — на восемьсот.
— А сам он что? — спросила я как бы между прочим. — Не голодает?
Мама засмеялась.
— Ему сестра старшая помогает. Я же ему помогаю, как могу. Он сейчас без работы почти, объекты встали.
— Помогаешь — это как?
— Ну, дала ему недавно. Двадцать. На бензин, на телефон. Он же ко мне ездит, я что, не родная?
Двадцать тысяч. На бензин и на телефон. Который из её тридцати четырёх.
Я допила чай и поехала домой.
Дома я открыла ноутбук и сделала то, что не хотела делать давно. Мама три года назад дала мне доверенность на свой счёт — после инсульта отца, когда было совсем тяжело, и она боялась, что вдруг с ней что-то и я не смогу снять деньги на похороны. С тех пор я в её счёт не лазила. Один раз посмотрела, есть ли пенсия. Больше не открывала.
Сейчас я открыла.
Я листала выписку и считала. За последние двенадцать месяцев с маминого счёта ушло, переводами на одну и ту же карту, четыреста сорок восемь тысяч рублей. По разному: то десять, то пятнадцать, то пять, то двадцать пять. Один раз — пятьдесят. Пятьдесят тысяч одним переводом. Это было в марте.
Получатель — Виктор С. Никифоров.
Дядя Витя.
Я отложила ноутбук и пошла к окну. За окном шёл дождь, и я смотрела на свет в чужих окнах напротив, и считала ещё раз, медленно. Триста рублей пенсии в день. Четыреста сорок восемь тысяч за год. Это значит, мама отдавала дяде в среднем тридцать семь тысяч в месяц.
Больше своей пенсии.
И при этом просила у меня три тысячи на лекарства.
В четверг я приехала к маме без звонка. Она открыла, удивилась, повела на кухню. Я сразу прошла в её комнату, к секретеру.
— Анжел, ты что-то ищешь?
— Документы. Помнишь, ты говорила, что страховку на дом надо переоформить? Я хочу глянуть, когда срок.
Она поверила. Конечно поверила. Я ей за двадцать лет ни разу не врала.
Я открыла верхний ящик. Там лежали бумаги — квитанции, медицинская карта, паспорт. Под паспортом — деревянная шкатулка, в которой раньше хранились бабушкины серёжки. Серёжки давно лежали в сейфе у меня. А шкатулка — вот.
Я открыла. Внутри, аккуратно сложенные пополам, лежали бумажки. Восемь штук.
Я взяла верхнюю.
«Я, Никифоров Виктор Семёнович, получил от Никифоровой Любови Семёновны в долг 25 000 рублей. Обязуюсь вернуть до 1 марта. Подпись.»
Дата — позапрошлый сентябрь.
Следующая.
«Получил 15 000. Верну с зарплаты. Подпись.» Без даты возврата.
Следующая.
«Получил 50 000. Подпись.»
Просто — получил. Без обязательств. Восемь расписок. Я сложила в голове суммы. Сто восемьдесят семь тысяч. Это только то, что он удосужился расписать. Остальное — двести шестьдесят — он, видимо, брал «на доверии».
Я сфотографировала каждую расписку. Потом сложила обратно — точно как лежали, уголок к уголку. Закрыла шкатулку, закрыла ящик.
Вышла на кухню. Мама как раз ставила чайник.
— Мам. А Витя возвращает?
— Ты о чём?
— О деньгах, которые ты ему даёшь. Он возвращает?
Она замерла с чайником в руке. Поставила его на плиту. Села.
— Анжелочка, ну ты не лезь. Это наше с ним. Он мой брат.
— Возвращает или нет?
— Возвращает. По возможности.
— Когда последний раз вернул?
Она молчала.
— Мам.
— Анжел, не дави. Ну вот привёз он мне в этот вторник продуктов. Это разве не возврат? Он же заботится.
Я посмотрела на бело-синий пакет, который ещё стоял на табуретке у двери. Семьсот рублей. Это был «возврат» за неделю, в которую он, скорее всего, опять что-то взял.
— Сколько он у тебя взял в этом месяце?
— Анжела, прекрати.
— Сколько?
— Десять. На зубы. У него зуб мудрости лез, он мучился.
Я кивнула. Сказала «ладно». Допила чай. Уехала.
В машине я сидела минут двадцать, прежде чем тронуться. Не потому что хотела плакать. А потому что считала, как мне теперь это разруливать, чтобы мама не легла под капельницу от стыда и обиды.
Я не из тех людей, которые лезут в драку с разбегу. Я бухгалтер. Я сначала собираю документы.
Я завела папку. Не на компьютере — настоящую, картонную, синюю, с резинкой. В папку легли: распечатка выписки за двенадцать месяцев, с подчёркнутыми переводами. Восемь фотографий расписок, распечатанные и подколотые. Список с датами и суммами — отдельным листом, итог снизу: 448 000.
Рядом — пустая графа: «Возвраты». Туда я вписала единственное, что нашла за год: один перевод от Виктора С. на пять тысяч в августе. С пометкой «долг частично». Пять тысяч из четырёхсот сорока восьми.
Я положила папку на полку, под книги. И стала ждать вторника.
Во вторник я приехала к маме в шесть вечера. На полчаса раньше, чем обычно приезжал он. Мама была в халате, но уже причёсанная, с подкрашенными губами. Для брата.
— Чего ты сегодня? — удивилась она. — Без звонка опять.
— Соскучилась, мам.
Она расцвела. И в ту же секунду я почувствовала такую злость на дядю Витю, какой не чувствовала ни к одному человеку за свои тридцать четыре года.
Он пришёл в полседьмого. С пакетом. На этот раз пакет был поменьше — макароны, банка томатной пасты, две сосиски в плёнке и кусок маргарина. Я посчитала на глаз — рублей четыреста, не больше.
— О, Анжелка! — обрадовался он. — Какими судьбами?
— По делу, дядь Вить. Сядьте, пожалуйста.
Он сел. Мама замерла у плиты.
Я открыла папку. Положила перед ним выписку.
— Это мамин счёт за двенадцать месяцев. Здесь подчёркнуты переводы на ваш номер. Сумма внизу.
Он посмотрел. Минуту смотрел. Потом откинулся на стуле и сказал ровно ту фразу, которую я ждала:
— Подумаешь, я ей пакет привожу — она же мне сестра, а не клиент. Что ты тут устроила?
— Я не устраиваю. Я считаю. Четыреста сорок восемь тысяч за год. Возвращено пять. Это не пакет, дядь Вить.
— Это семейное дело. Ты в семейные дела не лезь.
— Я ваш семейный бухгалтер с сегодняшнего вечера. Лезу.
Мама села на табуретку у плиты и стала тереть руки о халат, будто ей было холодно.
— Любаш, — сказал дядя. — Ну ты ей объясни. Я же по-родственному.
Мама молчала.
Я выложила фотографии расписок. Восемь штук, веером.
— Это — то, что вы подписали. Ещё на сто восемьдесят семь. Остальное — без расписки. На доверии.
Он посмотрел на расписки. И тут я увидела — он не помнил их. То есть он, конечно, помнил, что брал. Но что мама их хранит, что она их подкладывала под бабушкину шкатулку — этого он не ожидал. Он думал, что эти бумажки давно потерялись или порвались.
— Любаш, ты что, расписки собирала?
Мама подняла глаза. Тихо сказала:
— Я их не собирала. Я их… ну, положила. Пусть лежат. Мало ли.
«Мало ли» прозвучало так, что я поняла: моя мама не такая дура, какой кажется. Она копила эти расписки восемь лет, как копят чек на гарантийный товар. На случай, если придётся доказывать.
— Хорошо, — сказал дядя Витя. — Сколько ты хочешь, чтобы я вернул?
— Я ничего не хочу. Это решает мама.
Я повернулась к ней.
— Мам. Сколько?
Она молчала долго. Так долго, что чайник на плите успел закипеть и щёлкнуть. Потом сказала:
— Я ему прощаю сто. Сто тысяч он не вернёт никогда, я знаю. Остальное — пусть отдаёт.
— Триста сорок восемь, — сказал я. — Минус пять, которые он возвращал. Триста сорок три.
— Триста сорок три, — повторила мама. — По двадцать в месяц.
Дядя Витя засмеялся коротко, нервно.
— Любаш, ты с ума сошла. Где я возьму двадцать в месяц? У меня объекты встали.
— Витя, — сказала мама, и в её голосе появилось что-то, чего я не слышала с похорон отца. — У тебя машина. Продай.
— Я на ней работаю!
— Объекты встали, ты сам сказал.
Он замолчал. Долго молчал. Потом встал, взял свой пустой пакет — потому что продукты уже были на столе — и пошёл к двери.
— Ну, спасибо тебе, Любаш. От родного брата.
— Витя, — сказала мама. — А ты мне спасибо говорил, когда брал пятьдесят в марте?
Он не ответил. Закрыл за собой дверь.
Я не радовалась. Я знала, что будет дальше.
Через два дня позвонила тётя Галя — старшая сестра. Та самая, которая, по словам мамы, дяде Вите «помогала». Видимо, помогала она не так, как мама.
— Анжела! — заорала тётя Галя в трубку. — Ты что устроила?! Ты родного дядю по миру пускаешь!
— Здравствуйте, тёть Галь.
— Какое здравствуйте! Витя ко мне приехал, белый весь! Сказал, ты ему счёт выставила!
— Я не выставляла. Мама выставила.
— Любка не может! Любка добрая! Это ты её накрутила!
— Тёть Галь, — сказала я как можно спокойнее, — у меня есть выписка со счёта. Четыреста сорок восемь тысяч за год. Хотите, пришлю?
Тётя Галя замолчала. Потом сказала:
— Пришли.
Я прислала. Скрином. С подчёркнутыми переводами и суммой внизу.
Тётя Галя позвонила через час. Голос у неё был другой.
— Анжела. А расписки правда есть?
— Восемь штук. Сфотографировать?
— Не надо. Я… я ему звонила. Он говорит, ты их подделала.
— Тёть Галь, расписки писаны его рукой. Я бухгалтер, я не сяду за подделку из-за дяди Вити.
Она молчала.
— Слушай, — сказала она потом. — Я не знала. Я думала, он сам как-то. Я ему тоже давала, но мало, тысячи по три, по пять. Я думала, у Любки он не берёт, она же одна, на пенсии…
Вот тут я поняла, на чём держалась его схема восемь лет. Тётя Галя думала, что мама одна на пенсии и ей нельзя. Мама думала, что тётя Галя тащит на себе младшего брата. Дядя Витя ходил между ними и собирал с обеих.
— Тёть Галь, — сказала я. — Соберите его расписки, если есть. И сложите свои переводы. Я подгоню вам формулу в Excel, посчитаете сами.
Она засмеялась — нервно, но засмеялась.
— Бухгалтер, мать твою. Хорошо, что ты у Любки есть.
Через две недели дядя Витя продал машину. Не «Лексус», конечно, — старую «Тойоту», которую он держал ради статуса. Двести тысяч.
Сто восемьдесят он перевёл маме. С пометкой «частичный возврат долга». Остальное, по уговору, — по пятнадцать в месяц.
Он перестал приходить по вторникам. Пакеты с маслом и луком закончились. Мама первое время вздрагивала на каждый звонок в дверь, потом привыкла.
Я купила ей коляску-сумку на колёсиках, и мы стали ходить в магазин вместе по субботам. Оказалось, она прекрасно ходит. И прекрасно считает. Она брала акционный кефир, смотрела срок годности, спорила со мной из-за сыра — какой брать, голландский или костромской.
Сто восемьдесят тысяч, которые вернул дядя, мы положили на вклад. На её имя. Я к нему доступа не оставила — закрыла свою доверенность сама, сходила в банк, написала отказ. Мама удивилась.
— Анжел, а вдруг что?
— Мам. Если вдруг что — ты позвонишь. У тебя голос громкий, я услышу.
Она засмеялась. Первый раз за месяц.
А через полтора месяца после всей этой истории мама позвонила мне и сказала ровно то, чего я боялась:
— Анжелочка, ты понимаешь, что ты родного дядю с тёткой поссорила?
— Мам.
— Не «мам». Витя теперь у Гальки в чёрном списке. Галька на меня дуется, что я ей раньше не сказала. Витя на меня дуется, что я расписки хранила. Все на меня дуются.
— А ты на кого дуешься?
Она помолчала. Сказала:
— На себя дуюсь, дура старая. Что восемь лет молчала.
И всё. Больше она к этому не возвращалась.
Я приехала в субботу. Мы сходили в магазин, она купила себе телятины — впервые за год, как мне показалось. Дома мы её потушили, и мама ела медленно, как ест человек, который наконец-то может себе позволить.
Перед уходом я заглянула в её комнату. Шкатулка с распискам стояла на секретере, открытая. Внутри — пусто. Мама их сожгла.
— Зачем?
— Долг он отдаёт, — сказала она. — Зачем мне его бумажки. Пусть живёт без долгов передо мной. Я ему сестра, а не банк.
Я не стала спорить. Бумажки она сожгла — копии у меня лежали в синей папке, в нижнем ящике стола. Я их оттуда тоже когда-нибудь достану. Когда дядя Витя выплатит последний транш.
А пока — пусть везёт по пятнадцать в месяц. Сам. Без пакета с луком за семьсот рублей.