В пятницу в десятом часу я домывала вторую сковороду. Сергей вошёл в кухню, прислонился к косяку и сказал, не глядя на меня:
— Готовь на пять человек, моя родня завтра приедет. Мать, Ленка с Витей и Тёмка. К двум часам чтоб всё стояло.
Я не сразу обернулась. Сначала домыла. Поставила сковороду на сушилку, вытерла руки о полотенце, и только потом посмотрела на него.
— Когда ты с ними договорился?
— Да вчера ещё. Чего ты как маленькая, Тань. Борщ свари, котлеты, салатики какие-нибудь. Мать твою селёдку под шубой любит, не забудь.
— Селёдку под шубой любит твоя мать, а не моя.
— Ну ты поняла.
Он ушёл в комнату, и я слышала, как он включил телевизор. Футбол. Я постояла у плиты, потом открыла холодильник. Половина пачки сметаны. Три яйца. Кусок сыра, который я отложила Артёму в школу на бутерброды — племянник иногда заезжал после продлёнки. Лука нет. Морковки одна. Картошки полпакета, и та проросла.
Я закрыла дверцу и пошла в комнату.
— Серёж, у меня в холодильнике ничего нет. На пятерых не из чего. И сегодня уже десятый час, магазины через сорок минут закроют.
— Так сходи завтра с утра. Открой кошелёк, деньги вроде есть.
— Какой кошелёк, Серёжа. Сейчас две тысячи у меня осталось до зарплаты, ты помнишь? Я тебе во вторник на шиномонтаж три отдала.
— Ну с карты сними. Тань, ну ты чего. Я устал, я неделю на объекте пахал. Подумаешь, борщ сварить. Ты же всё равно дома сидишь.
Он сказал это, не отрываясь от экрана. Так, как говорят про погоду. Так, как просят передать соль.
Я постояла в дверях ещё секунду. Он этого не заметил.
Я вернулась в кухню и села за стол. Не зажигая верхнего света — только лампочка над плитой. На столе лежал чек из «Пятёрочки», утренний. Шестьсот двадцать рублей. Йогурт себе, хлеб, пачка пельменей на ужин Серёже, два яблока. Я этот чек почему-то не выбросила, он лежал у солонки.
Я взяла телефон и открыла приложение банка.
На карте, с которой я хожу в магазин, — четыре тысячи восемьсот. Это до тридцатого. Сегодня двадцать третье.
На той карте, куда мне приходит зарплата с моих удалённых клиентов — я веду четыре маленьких ИП, — лежит сорок одна тысяча. Это моё. Эти деньги Сергей называет «твоя заначка», как будто заначка — это не зарплата, а что-то постыдное, что я прячу.
Я посчитала в голове. Борщ на пятерых — мясо, овощи, сметана. Котлеты — фарш, лук, хлеб, яйцо. Селёдка под шубой — селёдка, свёкла, морковь, картошка, яйца, лук, майонез. Что-то горячее второе — куриные бёдра, например, с картошкой. Хлеб. Что-нибудь к чаю. Конфеты, печенье, может, торт.
Тысячи на три. Это если я завтра встану в семь, в восемь буду в магазине, в девять начну, и к двум всё будет стоять. Шесть часов работы. Без обеда, без чая, без того, чтобы присесть.
Я открыла переписку с Олей. Оля — это моя школьная подруга, она пять лет назад купила домик в деревне под Серпуховом. Сорок минут на электричке, потом полчаса на автобусе. Она там бывает по выходным, особенно сейчас, в мае.
«Олька, ты завтра на даче?»
Ответ пришёл через минуту.
«Да. Приезжай. У меня тюльпаны зацвели, обалдеть».
Я смотрела на этот ответ долго. Потом написала:
«Я приеду первой электричкой. С ночёвкой. Можно?»
«Можно, конечно. Что случилось?»
«Расскажу».
Я выключила телефон и положила его экраном вниз.
Я не спала почти. То есть спала, наверное, но рывками. В пять утра встала, ушла в кухню, чтобы не разбудить. Сварила себе кофе. Достала из шкафа сумку — маленькую, на одну ночь. Сложила джинсы, кофту, две футболки, зарядку, зубную щётку, крем для рук. Паспорт.
В шесть я уже была одета. Сергей спал.
Я постояла у холодильника. Подумала — может, оставить хоть что-то? Сварить ему хотя бы кашу? Записку?
И в этот момент я вспомнила, как он сказал: «Ты же всё равно дома сидишь».
Я работаю с восьми утра. У меня четыре клиента, отчётность, налоговая, банк-клиент, эквайринг, кассы. Я веду эти ИП восемь лет. Я плачу за свет, за интернет, за свою машину. Я плачу за продукты в этом доме примерно в половине случаев, особенно последний год, когда Сергей уходил с одного объекта на другой и сидел между ними по три недели.
«Дома сижу».
Я закрыла холодильник и не открыла его больше.
В прихожей я взяла свои ключи от машины — наша «Гранта» оформлена на меня, я её брала в кредит ещё до свадьбы, потом мы вместе доплачивали, но в ПТС я. И ключи у меня двое. Один комплект всегда висел в прихожей на крючке. Этот я сняла. Второй был у Сергея, в куртке. Куртка висела рядом.
Я не стала его трогать.
Накинула пальто, надела кроссовки, вышла, тихо закрыла за собой дверь.
Машину я оставила во дворе. Поехала на электричку на такси.
В семь двадцать я уже сидела у окна, и за окном плыли подмосковные дачи, ещё голые сады, ещё пустые огороды, и где-то в этих садах люди вставали, варили кофе, и никто никому не говорил «ты же всё равно дома сидишь».
Сергей позвонил в девять сорок.
Я ехала уже в автобусе от станции, телефон лежал в кармане, и я смотрела, как звонок дрожит на экране, и не брала. Через минуту пришло сообщение.
«Тань, ты где? Я встал, тебя нет. В холодильнике пусто. Ты чего, в магаз поехала?»
Я не ответила.
Через десять минут.
«Тань. Ты трубку возьми».
Я выключила звук.
В десять пятнадцать он позвонил ещё раз. Я не ответила и написала одно сообщение:
«Я уехала к Оле. Вернусь в воскресенье вечером. Гостей принимай сам».
Поставила телефон в режим «не беспокоить» и убрала в сумку.
Оля встретила меня у калитки, в резиновых сапогах и старой куртке, которая, кажется, осталась ещё от её отца. Я вошла в палисадник, и там действительно цвели тюльпаны — красные, жёлтые, и один белый, единственный, у самого крыльца.
— Ну рассказывай, — сказала Оля и поставила чайник.
Я рассказала. Не длинно. Про пятницу вечером, про холодильник, про две тысячи на карте, про «дома сидишь».
Оля слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Тань, а ты в курсе, что это уже не первый раз?
— В каком смысле?
— Прошлым летом, когда у них родители на дачу к Лене приехали, и Лена позвонила тебе, чтобы ты «подвезла маме лекарства». Ты от Серпухова до Подольска ехала. Ты помнишь?
— Помню.
— А прошлой осенью, на день рождения Галины Петровны, кто стол накрывал? Ты. Кто покупал? Ты. Кто потом мыл посуду до двух ночи? Ты. Сергей в это время с Витей курил на балконе.
— Оль.
— Что Оль. Я просто говорю.
Я молчала. Чайник закипел. Оля разлила чай, поставила передо мной банку с вареньем — крыжовенным, прошлогодним.
— Ты не сбежала, Тань. Ты просто перестала быть бесплатной столовой.
В одиннадцать тридцать пришло сообщение от свекрови.
«Танечка, доброе утро. Мы подъезжаем, через час будем. Серёжа сказал, ты что-то не очень себя чувствуешь? Может, тебе чего привезти?»
Я смотрела на это сообщение и думала: вот сейчас. Сейчас можно сказать правду. Или соврать. Или промолчать.
Я ответила:
«Галина Петровна, доброе утро. Я уехала на выходные к подруге. Серёжа знает. Стол на пятерых не накрыт. Простите, что узнаёте так. Хорошего вам воскресенья».
Я отправила и положила телефон.
Через четыре минуты позвонила Лена, золовка. Я не взяла. Через минуту — Сергей. Я не взяла. Через две — снова свекровь. Не взяла.
Оля посмотрела на меня и спросила:
— Ты хоть раз за двенадцать лет так делала?
— Нет.
— Ну вот.
Я не буду пересказывать, что было в доме в эту субботу. Я узнала это потом, постепенно, по обрывкам.
Сергей встретил мать, сестру, зятя и племянника в районе часа. Открыл им дверь, провёл на кухню. Холодильник был пуст. В морозилке лежала пачка пельменей — та, которую я купила ему накануне, на двоих. На пятерых её было мало, но больше ничего не было.
Сергей сказал, что Таня заболела и уехала к матери в Тулу. Это первое, что он придумал. Свекровь сразу спросила, чего ж не позвонили. Сергей сказал — да внезапно, голова закружилась, и поехала.
Лена сказала: «Ну, Серёж, мы голодные, мы три часа ехали».
Сергей надел куртку и поехал в «Пятёрочку». Свекровь пошла на кухню — посмотреть, что есть. В шкафу нашла макароны и банку тушёнки. Поставила вариться. Лена резала хлеб. Витя сидел в комнате с телефоном. Артём бегал.
Сергей вернулся через сорок минут с двумя пакетами. Купил он, как мне потом сказала Оля (она узнала у общей знакомой, которая дружит с Леной), на четыре тысячи семьсот. Курицу, картошку, овощи на салат, хлеб, сметану, конфеты к чаю и две бутылки вина. Что-то из этого было не то, что-то — лишнее, что-то — забыл.
К пяти вечера они кое-как поели. Курицу Сергей пережарил с одной стороны и недодержал с другой. Картошка была варёная, без масла, потому что масло он забыл. Салат резала Лена, ругаясь шёпотом.
К семи свекровь сказала Сергею:
— Серёж, ну а Таня-то у тебя как, всегда так внезапно?
Сергей сказал:
— Да нет, мам. Никогда так. Это первый раз.
— А вы её предупредили заранее, что мы едем?
Сергей помолчал и сказал:
— Вчера.
Свекровь сказала:
— Серёж. Это не предупредили. Это поставили перед фактом.
Лена потом мне рассказывала — не сразу, через месяц, когда мы случайно встретились в торговом центре, — что мать выговорила Сергею при всех. Что у Тани работа, что у Тани свои дела, что нельзя бабе в пятницу вечером сваливать пятерых на следующий день. Лена сказала: «Я думала, мать наоборот тебя сожрёт. А она Серёжку».
В воскресенье вечером я вернулась.
Я приехала на электричке в восемь, на такси доехала до дома в девять. Сергей сидел на кухне. Стол был не убран. На столе стояли тарелки, остатки курицы, открытая бутылка вина — едва початая. В мойке гора посуды.
Он посмотрел на меня. Я поставила сумку у двери.
— Тань.
— Серёж.
— Ты что устроила.
Я подошла к раковине, открыла кран, помыла руки. Не для посуды. Просто для себя — после дороги.
— Я ничего не устроила. Я уехала к подруге на выходные. Один раз за двенадцать лет.
— Мать была. Лена. Тёма. Я перед ними как дурак.
— Ты перед ними дурак, потому что в пятницу в десять вечера сказал жене готовить на пятерых к двум следующего дня. Без денег, без покупок, без разговора. Я не повар по найму, Серёжа.
Он замолчал. Налил себе чаю, хотя в чашке уже остыл прежний.
— Ну я ж устал. Я ж работаю.
— Я тоже работаю. С восьми утра до пяти-шести вечера. Каждый будний день. Только у меня после пяти вторая смена начинается — твоя.
— Какая моя смена.
— Постиранная рубашка к понедельнику. Котлеты. Магазин. Уборка. Гладить. Гости твои. Дни рождения твои. Подарки твои. Я последний раз себе кофту покупала в феврале, Серёж. Ты помнишь, когда тебе последний раз я ничего не купила?
Он не ответил.
— И знаешь, что меня окончательно добило? «Ты же всё равно дома сидишь». Это ты сказал в пятницу. Я это услышала.
Сергей провёл рукой по лицу.
— Тань, ну это так, к слову.
— Нет. Это не к слову. Это то, что ты думаешь. И то, что думает твоя мать, и Лена, и Витя. И поэтому в пятницу в десять вечера тебе нормально сказать мне приготовить на пятерых. Потому что я же всё равно дома сижу.
Он опять замолчал. Потом сказал, тихо:
— Мать сказала, что у тебя лучше получалось.
Я посмотрела на него.
— У меня не получалось. Я делала.
Через неделю я открыла отдельный счёт. Зарплату клиентов перевела туда. Сергею сказала: на общий стол, на гостей и на крупные покупки скидываемся пополам. Не «как раньше», когда я тащила половину быта молча, а официально — раз в месяц по списку.
Он сначала фыркнул. Потом, когда я в первый раз отказалась покупать продукты к приезду его матери из своих, потому что в общей кассе не хватало, — он понял, что я не шучу.
Свекровь после того воскресенья стала звонить заранее. За две недели. И не Сергею, а мне.
— Танечка, я хотела к вам в субботу. Можно? Если тебе удобно. И я привезу с собой что-нибудь, мне не сложно.
Я говорю: «Можно, Галина Петровна. Привезите салат, если не сложно. Я сделаю горячее».
Она привозит салат. И торт. Один раз привезла мясо — большой кусок, говядина, — сказала: «Серёжа просил передать, что это его».
Сергей в эти субботы готовит со мной. Не всё, но картошку чистит. Стол накрывает. Посуду моет.
Один раз, в августе, мы сидели вечером после ухода матери, и он сказал:
— Слушай, Тань. А ведь правда — это работа.
Я не ответила. Я просто кивнула.
Не потому, что он наконец понял. А потому, что мне больше не надо было это ему объяснять. Один уикенд в мае объяснил всё лучше меня.
И в холодильнике у нас теперь всегда есть запас. Сергей сам следит. Говорит, на всякий случай — мало ли кто приедет.