«На что мне графство и богатство, когда не будет со мною моего милого супруга?» — Екатерина Ивановна Головкина решительно отодвинула от себя бумагу с высочайшим указом.
Статс-дама, привыкшая к тончайшим шёлкам и бальной роскоши, наотрез отказалась от милости императрицы остаться в Петербурге. Она фактически оставила придворным чинам свои колоссальные богатства и добровольно выбрала участь ссыльнокаторжной.
А ведь поначалу её жизнь напоминала непрекращающийся, шумный и ослепительно богатый карнавал.
Екатерина Ивановна, урождённая княжна Ромодановская, приходилась родной внучкой тому самому грозному петровскому «князю-кесарю» Фёдору Юрьевичу (который возглавлял Преображенский приказ), перед которым трепетала вся Москва.
Более того, по материнской линии она была родной кузиной императрицы Анны Иоанновны. Рождённая в немыслимой роскоши, девушка не знала цены деньгам, выбирала наряды у заграничных платяных мастеров и утопала в шёлковых кружевах, что по тем временам считалось делом вполне обыденным для её круга.
В 1722 году её выдали замуж за графа Михаила Гавриловича Головкина, сына петровского государственного канцлера. На их пышной свадьбе весело гулял и лично поднимал заздравные кубки сам император Пётр Великий.
Когда к власти пришла правительница Анна Леопольдовна, граф Михаил Головкин совершил головокружительный карьерный взлёт. Он сделался вице-канцлером и кабинет-министром, взяв под свой полный контроль внутренние дела империи (в те времена профильных министерств в России ещё не существовало).
Также он являлся начальником Монетного двора и главным казначеем. Сей чиновник, посвящённый в государственные тайны, распоряжался миллионами рублей и владел десятками тысяч крепостных душ, являясь одним из самых влиятельных людей в государстве.
Графиня Екатерина Ивановна в это блистательное время занимала почётное место статс-дамы, а её карету сопровождали шестеро рослых лакеев в позолоченных ливреях. Никто в Петербурге не мог даже помыслить, какая страшная бездна вскоре разверзнется под ногами этой аристократки. Фортуна в эпоху дворцовых переворотов была капризна и хрупка, словно мартовский лёд на Неве.
Гвардейцы Преображенского полка во главе с цесаревной Елизаветой Петровной тёмной ноябрьской ночью 1741 года совершили переворот.
Михаил Головкин в ту роковую ночь мучился жесточайшим приступом подагры и остался дома, хотя верные люди предупреждали его об опасности. Солдаты вывели больного графа и доставили в казематы Тайной канцелярии.
Судебная Сенатская комиссия заседала недолго. В январе 1742 года бывшему вице-канцлеру зачитали суровый приговор: за государственную измену и составление подложных манифестов казнить смертию через четвертование.
Ранним январским утром осуждённых вывели на промёрзший эшафот, наспех сколоченный на Васильевском острове. Огромная толпа петербуржцев глухо шумела, кутаясь в шубы от пронизывающего ледяного ветра.
Михаил Головкин ожидал исполнения приговора. Но в этот самый драматический момент на площади появился запыхавшийся курьер со свитком в руках. Новая государыня Елизавета Петровна всемилостивейше заменила четвертование вечной ссылкой в глухой, неизведанный Среднеколымск, находившийся на самом краю обитаемого мира.
Императрица Елизавета искренне уважала своё кровное родство с графиней и проявила к ней редкое великодушие. Специальный чиновник Тайной канцелярии доставил Екатерине Ивановне бумагу с текстом указа.
«Графине Екатерине Головкиной, ввиду её кровного родства с покойной государыней Анной Иоанновной, всемилостивейше дозволяется остаться в Санкт-Петербурге в прежнем статс-дамском достоинстве и с сохранением всех её собственных родовых вотчин», — зачитал он.
Графиня лишь отодвинула документ тонкой рукой.
«Передайте государыне, что я поеду за своим мужем», — ответила она твёрдо, без тени сомнения.
Придворные чины испуганно переглянулись, ведь отказ от монаршей милости означал немедленную конфискацию всех земель Ромодановских в государственную казну.
Изнеженная женщина добровольно шагнула из сияющих дворцов прямо в неизвестность сибирского тракта.
Почти целый год продолжался их изнурительный путь через всю бескрайнюю Россию (транспортная логистика тех времён превращала дорогу в долгое и опасное испытание).
Колыма встретила некогда блистательную статс-даму лютыми пятидесятиградусными морозами и пронзительными ветрами. Острог в Среднеколымске представлял собой жалкое скопище из нескольких бревенчатых изб, занесённых снегом по самую крышу.
Головкиных поселили в промерзающей насквозь лачуге, которую приходилось топить исключительно «по-чёрному». Вместо изысканных заграничных блюд на столе теперь была простая и скудная пища. Екатерина Ивановна сама пекла хлеб, тщательно очищая муку, и варила скромную похлёбку.
От постоянной сырости и жуткого холода у графа Михаила развился тяжелейший ревматизм. Мужчина вскоре оказался полностью парализован и больше не мог сделать ни единого самостоятельного движения.
Представьте себе, каково было графине тринадцать долгих лет неотлучно находиться при тяжелобольном, разбитом недугом человеке. Она самоотверженно ухаживала за ним, разделяя все тяготы его состояния, сама помогала ему менять положение, облегчала боли и кормила с ложечки, ласково нашептывая слова утешения.
Местный колымский комиссар в своём регулярном доношении в Якутскую воеводскую канцелярию удивлённо отмечал, что опальная графиня сама ходит на прорубь бить холстины и печёт хлеб, подмешивая в муку толчёную рыбу из-за постоянной бескормицы, но при этом сохраняет истинно аристократическое достоинство.
Дамы в Петербурге падали в обморок от одной мысли о такой судьбе, а бывшая статс-дама лишь молча трудилась, превратив свои нежные руки в мозолистые руки сибирской прачки. В 1754 году граф Михаил Гаврилович тихо скончался на руках своей самоотверженной супруги.
Местный управитель острога поначалу распорядился похоронить тело государственного преступника на общем кладбище, однако графиня Головкина решительно воспротивилась этому.
По преданиям, она буквально заслонила гроб собой, отказываясь отдавать супруга в промёрзшую колымскую землю (местные чиновники так и не решились пойти против непреклонной воли аристократки).
Екатерина Ивановна вместе со старым верным слугой обустроила подобие склепа в неотапливаемых сенях своей избы, бережно обложив гроб глыбами прозрачного речного льда. Несколько лет несчастная вдова ежедневно опускалась на холодные доски пола и со слезами молилась у гроба любимого мужа.
Долгожданное спасение пришло только после воцарения императора Петра Третьего, а затем и Екатерины Великой.
Преданной графине вернули свободу, восстановили её дворянское звание и отдали небольшую часть некогда колоссального имущества. Седая, согбенная шестидесятилетняя женщина вернулась в Москву, бережно везя за собой через тысячи вёрст сибирского бездорожья тот самый гроб мужа, сохранённый колымским льдом.
Современники вспоминали, что вся Москва со слезами на глазах встречала эту мужественную женщину, везшую останки своего супруга через половину континента.
При дворе Екатерины II верность графини стала легендой, которую ставили в пример.
Как отмечал в своих дневниках Семён Порошин (воспитатель цесаревича Павла Петровича) в записях за 1765 год, во дворце всегда отзывались о графине Екатерине Ивановне Головкине как о великом примере женской преданности, пред которым устыдились бы многие кичливые мужи. Сама же пожилая аристократка в это время уже вела тихую жизнь в старой столице.
Екатерина Ивановна похоронила супруга со всеми подобающими почестями в Георгиевском монастыре на Большой Дмитровке. Она прожила долгую жизнь и умерла в глубокой старости в возрасте 88 лет (в 1791 году), окружённая искренним благоговением и почтением всего московского высшего света.
Древний Георгиевский монастырь в тридцатые годы двадцатого века был снесён. Империи рушатся, монастырские стены превращаются в пыль, а история великой человеческой любви остаётся жить в веках.