Телефон Геннадия лежал экраном вверх, рядом с её чашкой. Уведомление мигнуло — «Перевод 47 000 ₽» — и погасло.
Нина вытерла руки о полотенце. Медленно, палец за пальцем, будто торопиться было некуда. Посуда в раковине остыла, и от мыльной воды пахло лимоном и чем-то аптечным — забыла сменить губку. Из комнаты доносился голос Артёма: сын объяснял однокласснику задачу по видеозвонку, громко и обиженно, как будто дроби виноваты в его двойке.
Геннадий вышел из ванной, подхватил телефон не глядя и сунул в карман.
— Ужин когда?
— Минут десять, — Нина убрала губку на край раковины.
Он кивнул и ушёл в комнату. Дверь не прикрыл — привычка за пятнадцать лет брака.
А она стояла у мойки и считала в голове. Сорок семь тысяч. Не на карту «Артём-школа», не на ипотечный. Получатель — номер, который она видела впервые.
Ночью Нина дождалась, пока муж уснёт. Геннадий засопел ровно в одиннадцать, как каждый будний вечер. Экран мобильного банка осветил потолок бледным прямоугольником. Она открыла историю общего счёта — того самого, куда падали обе зарплаты. Её пятьдесят пять тысяч бухгалтерского. Его восемьдесят — менеджерского.
Одинаковая сумма уходила каждый месяц. Декабрь, январь, февраль, март, апрель, май. Шесть переводов по сорок семь тысяч. Нина посчитала: шесть на сорок семь — двести восемьдесят две тысячи.
Пальцы похолодели, хотя в спальне было душно. Она закрыла приложение и положила телефон экраном вниз. В темноте тикали часы — двадцать минут второго.
Двести восемьдесят две тысячи. Пять её зарплат. Или летний лагерь для Артёма, на который «не хватило» прошлым летом. Или стиральная машина, которую мастер чинил второй раз за зиму и сказал: «Хозяйка, меняйте, я больше ничего не сделаю».
Получатель нашёлся на следующий день. Нина набрала незнакомый номер с рабочего телефона — городского, из бухгалтерии.
— Алло?
Голос Капитолины Ивановны. Нина нажала отбой, положила трубку на базу и минуту смотрела на неё, как на чужой предмет.
Свекровь приезжала по субботам. Привозила пирожки с капустой в пакете из «Пятёрочки», хотя капусту покупала на рынке — свежее, говорила, и дешевле. Снимала пальто, мыла руки, садилась за стол. Движения отработанные, как конвейер.
— Деточка, налей мне чаю.
Нина наливала. Каждую субботу, четыре года подряд. Свекровь раскладывала пирожки на тарелку, Артём выбегал из комнаты за шоколадкой — бабушка всегда прятала её в кармане кофты. По кухне плыл запах капусты и тёплого теста, густой, домашний. Раньше Нине от этого запаха становилось спокойно.
В эту субботу всё шло как обычно. Капитолина Ивановна сидела за столом, разламывала пирожок и дула на пар.
— В аптеке была вчера, — сказала свекровь между глотками. — Лекарства подорожали. Но Гена помогает, слава богу. Не то что Зойкин сын — бросил мать и забыл.
Нина поставила чашку на стол. Чуть громче, чем хотела.
— Помогает?
— Ну, на лекарства иногда переведёт. Я ж пенсионерка, Ниночка.
Знала. Пенсия у Капитолины Ивановны — двадцать одна тысяча. Жаловалась на индексацию каждый Новый год за этим же столом. Лекарства от давления — три, максимум четыре тысячи. А получала — сорок семь. Каждый месяц.
— Конечно, — сказала Нина. — Лекарства — это важно.
Свекровь кивнула и откусила пирожок. Крошки посыпались на скатерть. Нина смотрела на эти крошки и считала: сорок семь минус четыре — сорок три тысячи сверху. Шесть месяцев подряд.
В понедельник Нина отпросилась с работы на обед. В банке открыла зарплатный счёт на своё имя, в бухгалтерии написала заявление на смену реквизитов. Попросила распечатку движений по общему счёту за полгода. Девушка в окошке отпечатала двадцать три страницы и скрепила степлером.
Нина убрала листы в сумку и сжимала ручки всю дорогу до работы — будто кто-то мог отнять.
Геннадий ничего не заметил. Ни отдельный счёт, ни изменённые реквизиты, ни то, что Нина перестала переспрашивать «хватит ли на продукты». Первая зарплата на новый счёт ушла пятнадцатого мая.
В пятницу вечером Нина дождалась, когда Артём уедет к другу с ночёвкой. Поставила чайник. Достала распечатку из ящика комода и положила на кухонный стол — ровно туда, где утром лежал телефон мужа.
Геннадий вошёл и увидел бумаги.
— Это что?
— Выписка по общему счёту. За шесть месяцев.
Он потёр подбородок — привычка, которую Нина замечала каждый раз, когда муж не знал, что сказать.
— Ну и?
— Шесть переводов по сорок семь тысяч. Каждый месяц. На номер телефона твоей матери.
Геннадий положил лист на стол. Медленно, будто бумага жгла пальцы.
— Она попросила. На лекарства. Ты не понимаешь, Нина.
— Двести восемьдесят две тысячи за полгода на лекарства от давления?
— Послушай…
— Нет.
Нина открыла шкафчик и достала его кружку — синюю, со сколом на ручке.
— Я перевела свою зарплату на отдельный счёт. Мои пятьдесят пять — теперь мои. Хочешь отправлять матери свои восемьдесят — пожалуйста. Но квартира, еда и Артём — пополам. Ровно.
Геннадий встал. Стул проехал по плитке с коротким визгом.
— Ты не имеешь права.
— Имею. Это моя зарплата. Была на общем счёте — стала на моём.
Он схватил телефон, открыл приложение банка. Баланс общего счёта просел на пятьдесят пять тысяч. Пальцы замерли над экраном.
— За моей спиной?
— Как и ты.
Тишина. Из крана капнуло — раз, другой. Холодильник загудел и тут же затих.
Геннадий сел. Ладони легли на стол плашмя, пальцы расставлены — держался за край.
— Я поговорю с матерью.
— Поговори.
Нина налила чаю в синюю кружку со сколом. Себе — в белую, без трещин. Поставила обе на стол и села напротив.
Чайник щёлкнул, остывая. На кухне пахло заваркой и чем-то горьким — не то от пара, не то от слов, которые сказаны вслух и обратно уже не лягут.
Между ними на столе лежала распечатка. Двадцать три страницы. Геннадий к ней больше не прикоснулся.