Я полезла в сенях за тёплой кофтой. У нас с утра в коровнике сырь, сквозняк, ноги потом как не мои. Пакет зацепился за гвоздь, дёрнулся, и на пол шлёпнулась моя первая тетрадь стада.
Открылась сама, пузом вверх. Я подняла, а там на первой странице сверху: «Рябка — не додаивать левую». Буквы тонкие, злые. И на слове «левую» карандаш так вдавлен, что бумага до сих пор в ямке.
Мне сейчас 54.
Я на этой ямке и зависла.
Не то чтобы села и расплакалась. Ещё чего. Понесла тетрадь к комоду в проходной, где зеркало щёку кривит, если боком встать. Пыль с обложки стряхнула рукавом.
Во дворе Володя чем-то лязгнул, собаки разок гавкнули и затихли. Обычный день. А у меня в руках бумага тридцатилетней давности, и я по ней пальцем вожу, как бабка слепая.
В девяносто шестом мне было двадцать четыре. Я тогда думала, что главное — всё запомнить и ничего не упустить. Смешная.
У рукомойника в старом доме лежал серый обмылок, окно на кухне тянуло по низу, и я перед сменой в темноте натягивала сырые носки, которые на батарее так толком и не просохли. Вот это помню. Не молодость, не какие-нибудь там мечты. Носки помню. И как мыло из рук выскальзывало.
Листнула дальше. Там не Белка даже, а Ласта, первотёлка. Я про неё вообще забыла. Вредная была, зараза.
Табуретка подо мной тогда поехала, я коленом в навоз, локтем в стенку, а эмалированная кружка с водой об пол. Пополам. Стою, шиплю сквозь зубы, потому что больно и обидно, и смена ещё только началась.
Марья Петровна зашла, посмотрела на кружку, на меня и сказала:
— Сядь ровно. Руки не дёргай.
Три слова. Всё.
Ни «бедная Ниночка», ни «иди посиди». Я обратно под Ласту полезла. Руки дрожат, сама злая как собака.
А Ласта хвостом мне по лицу — хлоп. Я ей тогда сквозь зубы: — Стой, дурында. Не позорь меня.
И она встала. Не из любви, нет. Просто встала. На ферме много чего без любви делается. Но если по-честному, не всё без толку.
Дальше листаю. Надои, отёлы, мастит, температура, кому соль убавить, кому жмых добавить. На одном листе молочное пятно засохло жёлтым кругом. На другом угол замят, будто я его в кулаке мяла.
Палец от графита серый. А про меня там только нажим. Где я простыла, где сапог лопнул, где есть хотелось так, что голова плыла, — этого нет. Бумага терпеливая. Лишнего не пишет.
И мать вдруг вспомнилась. Не у печки даже, а за столом. Лампочка мигала, хлеб она резала толстыми ломтями, как у нас режут, не для красоты. Я сапоги у двери ставила, один опять по шву мокрый.
Мать посмотрела и говорит:
— Купи другие.
Я фыркнула: — На что?
— На то, на что коровам комбикорм считаешь.
— Мам, ну началось.
Она хлеб ножом прижала и тихо так: — Себя не занашивай, Нин.
Я тогда рукой махнула. Очень деловая была. Если б мне в тот вечер кто сказал, что я и в пятьдесят с лишним всё так же: сначала стадо, потом люди, потом уж если останется — я сама, я бы ещё спорить полезла.
Хотя не скажу, что зря жила. Нет. Просто у нас как-то так и идёт. Разнарядка, надой, чья смена, у кого телёнок, у кого муж запил, у кого давление.
В статье районной про племзавод фамилий бригадиров нет и не будет. Нюрка опять может хвалиться машиной мужа хоть полдня. Клавка придёт с похмелья, я ей скажу: «Иди домой, Клав». И сама встану за её аппарат.
Потому что корова ждать не будет, ей по фигу, кто там у людей герой дня, а кто развалился.
Сегодня Зимка в молодняке полезла мордой через жердь и лизнула мне руку. Тёпло, шершаво. Я руку отдёрнула и даже оглянулась, не видел ли кто. Не хватало ещё, чтобы потом хихикали.
Потом этой же рукой сдвинула на комоде старую вазочку, положила тетрадь и увидела: палец серый от того самого карандаша. А ладонь ещё тёплая.
И тут я подумала: какая странная штука. Тридцать лет прошло, а рука всё та же. Только жилы вылезли. И кожа грубее. А тетрадь помнит меня молодой лучше, чем я сама.
Лист на первой странице шуршит сухо. Я ещё раз провела по вдавленной строчке. Сразу видно: писала с нажимом. Не аккуратно, не красиво. Некогда мне было церемониться ни с бумагой, ни с собой.
Рядом на табуретке лежат вынутые вещи из сеней, так и не разобранные. Я глянула на них, потом обратно в тетрадь. Ничего умного в голову не пришло.
Просто стояла.
Во дворе Володя кашлянул, дверь сеней стукнула.
— Нин, ты где?
— Здесь я. Сейчас выйду.
И не сразу вышла.
Очки сняла, положила сверху на тетрадь. Рядом кинула ключи от сарая. Пусть полежит не на месте.
Дверь в проходную я прикрыла не до конца.