— Семнадцать рублей пятьдесят копеек за сто граммов сыра — это, Аня, не просто грабеж, это подрыв семейного бюджета изнутри, совершенный группой лиц по предварительному сговору в лице тебя и твоей старшей дочери.
Владимир стоял посреди кухни, бережно, как хрустальную вазу, удерживая в руке полупустую упаковку «Российского». Его лицо выражало скорбь всех обманутых вкладчиков девяностых годов вместе взятых. Середина мая за окном радовала буйной зеленью и шальным весенним солнцем, но на кухне Анны Васильевны стояла суровая экономическая зима.
— Вова, этот сыр Полина купила на свои карманные деньги, которые ей бабушка на день рождения подарила, — Анна даже не повернулась от раковины, где увлеченно соскребала со сковороды остатки утренней яичницы. — Она имеет право съесть три бутерброда перед школой без аудиторской проверки?
— Карманные деньги — это дестабилизация экономики! — Владимир аккуратно уложил сыр на среднюю полку холодильника, строго затылком к стене, чтобы минимизировать обветривание. — В шестнадцать лет пора понимать, что ресурсы ограничены. Я посчитал: твоя Полина за прошлый месяц выпила одиннадцать литров молока. Одиннадцать! Она что, растущий организм или молочный комбинат? Жанночка вот пьет чай с сахаром, и никаких претензий. Потому что Жанночка — моя родная кровь, она понимает ценность копейки. А Полина мне, извини, никто. Я не обязан кормить чужого ребенка, у нее свой отец имеется в анамнезе, пусть он и спонсирует этот праздник жизни.
Анна выключила воду, вытерла руки о полотенце с веселыми выцветшими подсолнухами и внимательно посмотрела на мужа. Вове было сорок восемь, но в душе он давно перешагнул столетний рубеж, устроившись там главным смотрителем амбарных книг. Его левое ухо, чуть заостренное, сейчас горело праведным огнем экономии.
— Отец Полины, как ты помнишь, Вовочка, шлет нам регулярные алименты в размере пяти тысяч рублей, на которые можно купить разве что шнурки от кроссовок и три килограмма моркови, — спокойно заметила Анна. — И вообще, мы живем в моей двухкомнатной квартире, за которую ты, к слову, коммунальные платежи за май еще не перевел. Напомнить, сколько сейчас стоит отопление, которое нам отключили только три дня назад?
— Квартирный вопрос тут ни при чем, это демагогия и подмена понятий, как говорил товарищ Саахов в известном фильме, — надулся Владимир, поправляя домашние брюки. — Я плачу за интернет! А интернетом ваша Полина пользуется двадцать четыре часа в сутки, качает свои сериалы, забивает трафик. Я провел калькуляцию. Мой вклад в этот дом перекрывает все твои метры. Но кормить девицу, которая на меня смотрит как солдат на вошь, я больше не намерен. С сегодняшнего дня бюджет делится. Жанне — лучшее, Полина — на самообеспечении. Или на твоем личном балансе.
В этот момент в кухню шлепая босыми ногами вошла шестнадцатилетняя Полина. На ней были безразмерные трикотажные штаны и футболка с непонятной иностранной надписью, которую Владимир тайно считал анархистской. Полина окинула отчима ленивым взглядом, открыла холодильник, взяла ту самую упаковку сыра и, даже не глядя на застывшего Вову, соорудила себе бутерброд.
— Полина, между прочим, этот продукт куплен на... — начал было Владимир, но осекся под тяжелым взглядом падчерицы.
— Мам, я в школу, — глухо отозвалась Полина, прожевывая кусок. — Дай на проезд пятьдесят рублей, а то у меня на карте ноль.
— Возьми в прихожей на тумбочке, — кивнула Анна.
Владимир демонстративно вздохнул, вытащил из кармана блокнот в кожаном переплете и сделал там жирную отметку шариковой ручкой. Это был его знаменитый «Гроссбух справедливости», куда заносились все перемещения денежных средств в радиусе трех километров.
Конфликт зрел давно, примерно с тех пор, как цены на подсолнечное масло в местном супермаркете «Авоська» совершили резкий скачок вверх, оставив позади здравый смысл и Вовину зарплату мелкого клерка в конторе по снабжению крепежными материалами. Вова исповедовал философию строгого учета и контроля. По его мнению, идеальная семья должна была питаться исключительно сезонными овощами и супом из суповых наборов, где курица присутствовала чисто номинально, для запаха.
Анна, проработавшая двадцать лет старшим кассиром в банке, к цифрам относилась с уважением, но без фанатизма. Она знала, что жизнь коротка, а хорошая колбаса делает ее капельку приятнее.
— Ты пойми, Аня, — вещал Владимир вечером того же дня, пока десятилетняя Жанна увлеченно рисовала в блокноте домики. — Я не из вредности. Я из принципа. Вот почему я должен оплачивать ее курсы английского языка? Зачем ей английский? В Турцию мы все равно в этом году не едем, я путевки смотрел — там цены такие, будто нас на орбитальной станции селить собираются. Пусть идет на УПК, швейному делу учится. В жизни пригодится, шторы подшить сможешь бесплатно.
— Вова, курсы английского оплачивает моя мама со своей пенсии, — тихо, но отчетливо произнесла Анна, перебирая на столе чеки за лекарства. — Твоих денег там нет ни копейки. Ты за прошлую неделю сдал в общую кассу три тысячи рублей и съел при этом три литра супа с фрикадельками. Я не считала, сколько там было мяса, но поверь, пропорция не в твою пользу.
— Суп — это общая кастрюля! — подпрыгнул на стуле Вова. — В общей кастрюле все равны! Но Полина вылавливает оттуда самые крупные фрикадельки! Я сам видел вчера. Она целенаправленно караулила у плиты, пока ты отвернулась. Это же эгоизм чистой воды, взращенный на почве твоего потакания.
Жанна оторвалась от рисования, поправила бантик и вставила свои пять копеек:
— А Полина мне вчера не дала свой лак для ногтей. Сказала, что я еще маленькая и вообще у меня руки из одного места растут.
— Вот! — торжествующе поднял палец Владимир. — Вот оно, гнилое семя отчуждения! Она и сестру родную ни во что не ставит. Жанночка, детка, иди в комнату, папа сейчас придет и проверит твое домашнее задание по математике. Нам дураки в семье не нужны.
Когда Жанна ушла, Вова подсел ближе к Анне и заговорил заговорщицким шепотом:
— Короче, так. С завтрашнего дня я покупаю продукты строго на двоих — на себя и на Жанну. Картошка, хлеб, кефир. Вы с Полиной питаетесь отдельно. Посмотрим, как твоя гордость запоет, когда придется саму себя обеспечивать в полной мере. Я свои кровные, заработанные честным трудом на складе метизов, разбазаривать на сторону не позволю. Как в той песне: «Губит людей не пиво, губит людей вода», а в нашем случае — твоя старшая дочь.
Анна посмотрела на мужа, потом на настенные часы в виде деревянной избушки, где кукушка давно сдохла от старости. Внутри нее что-то тихонько щелкнуло. Это было чувство абсолютного, кристально чистого покоя, которое обычно приходит перед грандиозным шухером.
— Хорошо, Вовочка, — ласково улыбнулась она. — Раздельный бюджет так раздельный. Давай начнем прямо с утра. Только чур — уговор дороже денег. Никаких взаимных претензий по поводу содержимого кастрюль.
— Вот это разговор делового человека! — обрадовался Владимир, не заметив в глазах жены опасного блеска. — Давно бы так. Порядок должен быть во всем, как в аптеке.
Субботнее утро началось с боевых действий у холодильника. Владимир явился из магазина с пластиковым пакетом, внутри которого сиротливо перекатывались три сардельки, буханка серого хлеба и пачка маргарина. Он аккуратно разложил свое богатство на нижней полке, предварительно наклеив на каждую упаковку кусочек малярного скотча с буквой «В».
— Это наше с Жанной, — строго объявил он зашедшей на кухню Полине. — Руками не трогать, глазами не смотреть.
Полина, которая в силу возраста и утреннего анабиоза соображала туго, посмотрела на скотч, потом на отчима.
— Дядь Вов, вы в магазин игрушек переиграли? Или это у вас клейкая лента от тараканов так специфически выглядит?
— Не дерзи, — отрезал Вова. — Это частная собственность. Учись жить по средствам.
Через час на кухню вышла Анна. В руках у нее был большой лист ватмана и маркер. Владимир, как раз допивавший свой цикорий (кофе был признан буржуазной роскошью и вычеркнут из списка покупок), с любопытством уставился на жену.
Анна легким движением руки прикрепила ватман к дверце шкафа и вывела сверху крупными буквами: «ТАРИФНАЯ СЕТКА ЖИЛИЩНО-КОММУНАЛЬНЫХ УСЛУГ КВАРТИРЫ № 42».
— Это еще что за самодеятельность? — нахмурился Владимир.
— Это, Вовочка, калькуляция, — ласково пояснила Анна, выводя аккуратные цифры. — Раз уж у нас капитализм в отдельно взятой двухкомнатной хрущевке, давай посчитаем сопутствующие расходы. Квартира, как мы уже выяснили, моя. Досталась от бабушки. Ты здесь прописан на птичьих правах, но пользуешься благами цивилизации. Итак, пункт первый: аренда одного койко-места в спальне — пять тысяч рублей в месяц. Скидка за супружеский статус отменяется в связи с переходом на коммерческую основу.
Владимир поперхнулся цикорием.
— Ты с ума сошла? Какая аренда? Я твой муж!
— Муж — это понятие духовное, — парировала Анна, сверяясь со счетами. — А мы сейчас говорим о материальном. Пункт второй: использование стиральной машины (амортизация, порошок, электроэнергия) — пятьдесят рублей за одну стирку. Твои рабочие штаны, Вова, занимают половину барабана, так что с тебя тройной тариф. Пункт третий: приготовление пищи на моей газовой плите. Одна конфорка — двадцать рублей в час. Если варишь свой эконом-суп три часа — вынь да положь шестьдесят рублей.
— Это грабеж! — Вова вскочил со стула, его блокнот выпал из кармана и шмякнулся прямо в лужицу пролитого цикория. — Это незаконное предпринимательство! Я буду жаловаться!
— Кому? — искренне удивилась Анна. — В общество защиты прав потребителей маргарина? Вовочка, ты сам захотел раздельный бюджет. Полина за аренду не платит, она здесь прописана и имеет законную долю. А вот ты, дорогой мой, транзитный пассажир с тремя сардельками. Кстати, за хранение сарделек на моей полке холодильника — десять рублей в сутки за штуку. За три сардельки — тридцать рублей. Плати или вынимай, пусть на подоконнике греются, май на дворе, тепло.
Полина, наблюдавшая за этой сценой из коридора, тихо сползла по стене от хохота. Жанна, прибежавшая на шум, удивленно переводила взгляд с багрового отца на абсолютно спокойную мать.
— Мама, а папа что, теперь чужой дядя? — спросила младшая.
— Нет, Жанночка, папа теперь — субарендатор, — ласково объяснила Анна, вытирая маркер тряпкой. — Ладно, Вова, не кипятись. У тебя есть время подумать до вечера. Или мы живем как люди, или по прайс-листу. Я пошла в магазин, нам с Полиной нужно купить нормального мяса. Будем вечером делать жаркое. Вам с Жанной не предлагаю, у вас свой бюджет, сарделечный.
К вечеру обстановка в квартире накалилась до предела. Владимир забаррикадировался в большой комнате и оттуда доносилось яростное щелканье кнопок калькулятора. Он пытался составить встречный иск.
Из кухни тем временем доносились умопомрачительные запахи. Анна тушила говядину с молодым картофелем, чесноком и зеленью. Аромат проникал сквозь щели в дверях, издевательски щекотал ноздри и сводил с ума. Жанна пару раз пыталась прорваться на кухню под предлогом «попить водички», но Владимир строго возвращал ее назад.
— Не ходи туда, Жанна! — шипел он. — Это чечевичная похлебка греха! Мы выше этого. У нас есть сардельки.
Сардельки, сваренные Вовой на скорую руку без использования плиты (он просто залил их кипятком из чайника, чтобы не платить за конфорку), выглядели бледными и унылыми, как лица присяжных на скучном процессе. Жанна ковыряла свою порцию вилкой с явным отвращением.
— Пап, они холодные внутри, — пожаловалась она. — И пахнут странно.
— Они пахнут экономией и независимостью! — гордо заявил Владимир, пережевывая кусок серого хлеба. — Жуй давай. Зато мы ни от кого не зависим. Твоя мать решила взять нас измором, но наш бронепоезд стоит на запасном пути.
В этот момент дверь комнаты открылась, и на пороге появилась Анна. В руках она держала тарелку, на которой исходил паром сочный, поджаристый кусок говядины в густом соусе.
— Жанночка, иди кушать, — позвала Анна дочь. — Мама для тебя порцию отложила.
— Ей нельзя! — вскричал Вова, закрывая дочь грудью. — Она на моем довольствии!
— Вова, Жанна — моя дочь точно так же, как и твоя, — спокойно заметила Анна. — По закону я обязана ее кормить. Так что Жанна идет есть мясо. А ты можешь продолжать грызть свой маргариновый суверенитет.
Жанна, не дожидаясь окончания юридических дебатов, юркнула под рукой отца и умчалась на кухню, откуда через секунду раздался довольный стук ложки.
Владимир остался один в комнате, наедине со своим калькулятором и остывающей сарделькой. Его план идеального разделения мира с треском проваливался. Капитализм, который он так лихо пытался внедрить для падчерицы, обернулся против него самого со всей пролетарской беспощадностью.
Он встал, подошел к зеркалу, поправил воротник рубашки и твердым шагом направился на кухню. Там царила идиллия: Анна, Полина и Жанна сидели за столом, весело обсуждая какой-то школьный сериал. В центре стола высилось блюдо с остатками жаркого.
— Анна, — официально произнес Владимир, кашлянув в кулак. — Я рассмотрел твои тарифы. Считаю их завышенными и не соответствующими рыночным реалиям. Предлагаю мировое соглашение.
— Какое же, Вовочка? — Анна пригубила чай.
— Я готов оплачивать половину коммуналки и закрыть глаза на одиннадцать литров молока, которые выпивает Полина, — высокомерно заявил он. — Но при условии, что жаркое будет подаваться три раза в неделю, а из прайс-листа уберут пункт про аренду койко-места. Это подрывает основы брака.
Анна и Полина переглянулись. Полина вдруг улыбнулась — впервые за долгое время искренне и без подросткового ехидства.
— Дядь Вов, — сказала она, — а за мясо вы как платить будете? Наличными или картой? У мамы терминала нет, но я могу принять на донат.
Владимир открыл было рот, чтобы выдать очередную тираду о вреде современного воспитания, но тут его взгляд упал на кастрюлю. Из нее больше не пахло говядиной. Оттуда пахло чем-то совершенно иным, странным и пугающим.
Анна вдруг замерла, принюхалась и медленно повернулась к плите, где на маленьком огне стояла небольшая, плотно закрытая крышкой эмалированная кастрюлька, которую Владимир притащил из кладовки еще днем и о которой все благополучно забыли.
— Вова... — тихо, с растущим подозрением в голосе произнесла Анна. — А что это у тебя там варится на четвертой конфорке, которую ты включил еще в три часа дня и забыл выключить?
Владимир побледнел. Его внутренний калькулятор мгновенно выдал сумму за три часа непрерывного горения газа по новым тарифам Анны, умноженную на коэффициент его собственной забывчивости. Но самое страшное было в том, что внутри кастрюльки находился его «секретный проект», который должен был нанести сокрушительный удар по кулинарному превосходству жены во второй части их семейного противостояния. Однако то, что произошло дальше, не входило ни в один Вовин бизнес-план, и последствия этого кухонного эксперимента грозили перевернуть всю жизнь обитателей квартиры № 42 с ног на уши, ведь в дело вмешался фактор, который Владимир никак не мог предусмотреть в своем «Гроссбухе справедливости».
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...