ЧАСТЬ 3: ДОПРОС.
Внимание! Данная сцена содержит жестокие пытки, насилие и физическое насилие. Не рекомендуется к прочтению лицам с неустойчивой психикой, беременным женщинам и лицам, не достигшим 18 лет. Автор не пропагандирует жестокость, но следует логике повествования и реализму хоррора.
Волкова толкнули на стул. Веревки на руках не давали пошевелиться — только сидеть, смотреть, слушать.
— Молчать, — сказал Орлов, становясь за спиной.
Серебров сидел за столом — спокойный, холодный, как удав перед броском. Его руки, почерневшие, потрескавшиеся, лежали на столешнице. Он кашлянул — коротко, сухо, прижимая кулак ко рту. На губах осталась темная, зернистая слизь.
Дверь открылась. Вошел повар. В руках — два черных чемодана, одинаковых, квадратных, с блестящими замками. Он поставил один перед Серебровым, щелкнул замками, открыл крышку. Внутри — бархатные гнезда. Волков увидел скальпели, зажимы, иглы, какие-то стеклянные ампулы, свернутые жгуты. Инструменты для пыток, упакованные как хирургический набор.
Второй чемодан повар понес к Анне. Поставил перед ней на пол. Открыл. Волков не видел, что внутри, но услышал, как Анна всхлипнула — коротко, сдавленно, как ребенок.
Серебров посмотрел на нее.
— Доктор, — сказал он, и в голосе его не было ни злобы, ни насмешки — только циничная, ледяная вежливость, — вам еще лечить пациентов. Если, конечно, вы останетесь в живых. Поэтому я предлагаю вам не смотреть. Или смотреть. Как вам будет угодно.
Анна зажала рот рукой.
Серебров перевел взгляд на Волкова.
— Капитан, — сказал он. — Я задам вам вопрос. Вы ответите — или я буду вынужден просить господина Орлова о помощи.
Волков молчал.
— Почему вы хотите вернуть Колокол на место?
Волков поднял голову. Глаза красные, но смотрят прямо.
— Потому что он убивает людей, — сказал он. — Вы видели, что творится на корабле. «Ржавчина» пожирает их заживо. Пятна, кашель, превращения… если не остановить — умрут все. Те, кто еще жив.
— Это временно, — ответил Серебров. — Колокол очистит тех, кто недостоин. Останутся только избранные.
— Нет никаких «избранных». — Волков покачал головой. — Есть больные и здоровые. И здоровые заболевают. Вы сами — посмотрите на свои руки.
Серебров опустил взгляд на почерневшие, потрескавшиеся пальцы.
— Это метка, — сказал он. — Знак. Он выбрал меня.
— Он убивает вас. Медленно. Вы кашляете кровью. Через день-два вы не сможете встать с кровати. А через три — превратитесь в одного из тех, кого сбрасывают за борт. Колокол нужно вернуть на место.
Серебров молчал.
— И каким же образом, — спросил он тихо, — вы себе это представляете?
— Отпустить тросы, — ответил Волков. — Колокол упадет сам. Своим весом. Он рухнет на дно, и трещина затянется. Все вернется как было.
— А если не затянется?
— Тогда мы все умрем. Но шанс есть.
— Шанс, — повторил Серебров. — Вы предлагаете мне рискнуть всем — артефактом, экспедицией, будущим — ради «шанса»?
— Я предлагаю вам сохранить жизни тех, кто еще жив.
— Их жизни ничего не стоят, — сказал Серебров. — Их жизнь — это песок. А Колокол — это вечность.
Он кашлянул — коротко, сухо, вытирая губы. На рукаве осталась темная, зернистая слизь.
— Вы больны, — сказал Волков. — Вы не видите реальности.
— Я вижу то, что скрыто от вас, — ответил Серебров. — И я сделаю все, чтобы сохранить это.
Он кивнул Орлову.
— Начинайте.
Орлов шагнул вперед. Достал нож — короткий, с черной рукояткой.
— Капитан, — сказал он, — я не хочу делать вам больно. Но приказ есть приказ.
Он сделал шаг к Волкову, занес нож.
— Стойте, — раздался голос из угла.
Антонов.
Он отлепился от стены — медленно, тяжело, как человек, у которого каждая кость болит. Лицо бледное, осунувшееся, с синяками, с разбитой губой.
— Виктор Леонидович, — сказал он, глядя на Сереброва. — Все это не имеет смысла.
— Не имеет смысла? — Серебров приподнял бровь.
— Команда мертва. Часть — безумна. Часть — больна. — Антонов обвел рукой каюту. — Вы видели, что творится на палубе? Как они сбрасывают трупы за борт? У нас нет людей, чтобы управлять судном. Нет людей, чтобы доставить Колокол. Нет людей, чтобы…
— Замолчи! — заорал Орлов.
Он шагнул к Антонову, размахнулся, ударил. Коротко, сильно, профессионально — в челюсть, под дых, в живот. Антонов согнулся, упал на колени, захрипел.
— Замолчи, — повторил Орлов, тяжело дыша. — Ты… ты не имеешь права. Ты — гражданский. Ты ничего не понимаешь.
Антонов поднял голову. Кровь текла из разбитой губы, смешиваясь со слюной.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Что мы все умрем. Скоро.
Орлов замахнулся снова.
— Хватит, — сказал Серебров. — Оставьте его.
Орлов опустил руку. Отступил.
Антонов остался стоять на коленях, глядя в пол.
Серебров посмотрел на Волкова.
— Вы пытали женщину, — сказал Волков. — Вы убиваете своих. Вы — чудовище.
— Я спасаю, — ответил Серебров. — А вы — вы стоите на пути. Вы хотите вернуть Колокол. Запечатать снова. Обречь нас на смерть.
— Я хочу, чтобы мы выжили.
— Выживут те, кто достоин.
— А те, кто не достоин? — спросила Анна из угла. — Те, кто уже заражен? Их вы сбрасываете за борт?
Серебров посмотрел на нее.
— Их судьбу решает Колокол, — сказал он. — Не я.
— Вы — убийца.
— Я — избранный.
Орлов шагнул к Волкову, схватил за волосы, запрокинул голову.
— Где механик? — спросил он.
Волков усмехнулся — через силу, сквозь кровь на губах.
— На корабле, — сказал он. — Где же еще.
— Где?
— Не знаю.
— Врешь.
— Найди его. Он либо уже мертв, либо скоро умрет. Как и все мы. Как и вы.
Орлов ударил — кулаком в лицо. Волков почувствовал, как хрустнула кость, как теплая кровь потекла по подбородку, заливая шею, свитер.
— Я спрошу еще раз, — сказал Серебров. — Где механик?
— Я не знаю, — повторил Волков. — И если бы знал — не сказал.
— Зачем? Он все равно умрет.
— Пусть умрет человеком. А не в ваших застенках.
Серебров кивнул Орлову.
— Бейте.
Орлов ударил снова. Волков упал со стула, боль обожгла бок, плечо, голову. Веревки на руках не давали подняться.
— Поднимите его, — сказал Серебров.
Матросы подхватили Волкова, посадили обратно на стул. Голова кружилась, перед глазами плыли пятна, боль в плече пульсировала в такт сердцу.
Серебров смотрел на него долго, изучающе, как смотрят на подопытное животное перед решающим экспериментом.
— Ты знаешь, капитан, — сказал он, наклоняясь вперед, — я не хочу тебя убивать.
Волков молчал.
— Ты нужен мне. Ты — единственный, кто может управлять батискафом. Кто может вернуть Колокол на дно, если… — он помолчал, — если я решу, что это необходимо.
Волков поднял голову. Кровь текла по лицу, заливая глаз, смешиваясь с потом.
— Но ты не решишь, — сказал он. — Ты никогда не решишь.
— Возможно, — согласился Серебров. — А возможно, и решу. Но ты… ты не оставляешь мне выбора.
— Выбора — в чем?
— Ты будешь пытаться. Все время. Каждую секунду. Пока жив. Ты будешь искать способ сбросить Колокол. Уговоришь кого-то из команды. Сбежишь. Врежешься в скалы. Ты сделаешь все, чтобы уничтожить мое спасение.
— Я сделаю все, чтобы выжить, — поправил Волков.
— Это одно и то же, — ответил Серебров. — Твое выживание — это моя смерть.
Он кивнул Орлову.
— Продолжайте.
Орлов взял со стола скальпель. Блестящий, тонкий, похожий на лезвие бритвы. Подошел к Волкову.
— Последний раз, — сказал он. — Ты перестаешь быть угрозой. По-хорошему или по-плохому.
— Что значит «по-хорошему»? — спросил Волков.
— Клянешься Сереброву. Выполнять его приказы. Забыть о возвращении Колокола. Стать его человеком.
— А по-плохому?
Орлов не ответил. Посмотрел на Сереброва. Тот кивнул.
— Бейте.
Орлов ударил.
Не в плечо — в живот. Длинно, глубоко, с поворотом лезвия. Волков закричал — не от боли, от неожиданности, от того, что понял: они не хотят от него ответа. Они хотят, чтобы он умер.
Кровь хлынула по животу, заливая штаны, капая на пол.
— Зачем? — прохрипел Волков. — Я сказал бы… я сделал бы…
— Ты сказал бы, — согласился Серебров. — И сделал бы. Пока не представился бы случай. А потом — предал бы. Я знаю таких. Ты не сдашься. Никогда.
— Вы… вы не сможете…
— Сможем. Без тебя.
Орлов ударил снова. В бок. Волков закашлялся, сплюнул кровь.
Анна зажмурилась, зажала уши руками. Антонов стоял у стены, закрыв глаза. Серебров смотрел.
— Продолжай, — сказал он.
Орлов достал нож — не скальпель, настоящий нож, с черной рукояткой и широким лезвием.
— Последний раз, — сказал он. — Клянешься?
Волков посмотрел на него. Кровь текла по лицу, заливая глаз, смешиваясь со слезами — от боли, от бессилия, от страха.
— Пошел ты, — сказал он. — И твой хозяин.
Орлов ударил.
Волков почувствовал, как лезвие вошло в грудь. Не глубоко, но достаточно, чтобы задеть ребро, чтобы боль взорвалась фейерверком, чтобы темнота накрыла его с головой.
Он успел увидеть лицо Анны — белое, залитое слезами, искаженное криком. Успел услышать, как она закричала — громко, отчаянно, как кричат, когда теряют последнюю надежду.
Анна вырвалась из рук конвоиров, бросилась к Волкову.
— Нет! Нет, пожалуйста, нет! Михаил! Не закрывай глаза! Слышишь меня? Не смей!
Она схватила его лицо в ладони, повернула к себе. Глаза Волкова были открыты, но смотрели сквозь нее — в потолок, в пустоту, в никуда.
— Михаил!
Она прижалась ухом к его груди. Тишина. Ни стука, ни дыхания. Только гул — низкий, давящий, сочащийся из стен.
Анна подняла голову. Лицо ее было мокрым от слез, нос распух, губы дрожали.
— Он не дышит, — прошептала она. — Вы… вы убили его.
Серебров смотрел на нее спокойно, без эмоций.
— Он умер сам, — сказал он. — «Ржавчина» добралась до сердца. Или до легких. Какая разница?
— Вы убили его! — закричала Анна. — Вы убили его своими ножами!
— Я убрал угрозу, — ответил Серебров. — Не более.
Он кивнул Орлову.
— Уведите доктора.
Орлов подошел к Анне, схватил за плечо, оторвал от тела Волкова. Она сопротивлялась, царапалась, пыталась вырваться, но сил было мало. Орлов прижал ее к себе, вытащил в коридор.
— Пустите! Пустите меня! Михаил!
Дверь захлопнулась.
Голос Анны стих — сначала слышался, потом удалился, потом исчез.
Волков лежал на полу. Лицо бледное, серое, почти неживое. Глаза открыты, но не видят. Кровь из ран перестала течь — застыла, запеклась, смешиваясь с черной жидкостью, которая сочилась из трещин на его руках.
Пятна расползлись по шее, по лицу, подбирались к глазам. Кожа грубела, трескалась, превращаясь в нечто чужое, нечеловеческое.
Серебров подошел, посмотрел на него сверху вниз.
— Жаль, — сказал он. — Ты мог бы стать хорошим помощником.
Он отвернулся.
— Уберите тело.
Матросы подхватили Волкова под руки, потащили к выходу. Голова безвольно моталась, руки волочились по полу, оставляя за собой темный, вязкий след.
Дверь открылась. Тело вытащили в коридор.
Серебров остался один. Антонов — в углу, замер, недвижимый, как статуя.
— Вы не должны были этого делать, — сказал Антонов тихо.
— Должен был, — ответил Серебров. — Он не оставил мне выбора.
— Выбор всегда есть.
— Не в этот раз.
Серебров кашлянул — коротко, сухо, вытирая губы. На рукаве осталась темная, зернистая слизь.