Непроглядная тягучая пустота на страницах знакового романа своего времени. Она и в разговорах с сослуживцами, и в переживании мирных дней, и в созерцании распущенных волос своей любимой. Она и в названии, обязанном манифестировать, но обреченном только горестно повторять очевидности – «Прощай оружие». В этом весь целиком Хемингуэй с личной драмой и исторической несправедливостью, в этом обыкновенный человек, знакомо плывущий по ветру на лодке, в этом общая человеческая боль. Путешествие, в котором нет красоты; дружба с перспективой одного разрушения; лишённая надежды любовь.
Поразительно, страшно и ново то, с каким хладнокровием могут описываться подобного рода события. Иной момент кажется, литература потерянного поколения в самом откровенном своём проявлении должна быть именно такой. Без драматичной красоты и помпезности, без крепких лозунгов и боли с надрывом. Только чистое, выжженное пространство на месте, где должен быть человек. Война в описании Хемингуэя блёклая, ровная, неинтересная, словно совсем не значимая для жизнеописания его героя. Однако со временем кажется, это то, какой её видит глубоко травмированный человек в попытках вообразить себе, что монстра не существует, а эмоциональная тряска лишена перспективы и смысла. Он, Генри, не бьётся и не борется, принимает ключевой момент своего произведения, как мимолётное и уже свершившееся событие, не уносящее с собой сомнений и моральных надломов. Бросается в реку, распахивает по ветру зонт, мечтает о булочке в швейцарской кофейне, и успевает прагматично рассуждать – мир уничтожит каждого, и тех, кто сдался и ослаб, и тех, кто борется и крепнет. Раньше, позже, но точно сделает это. Поэтика такого чувственного автора ломается под гнетом цинизма, порой кажущегося мудростью. Потому как романтику создаёт человек, а не обстоятельство, и если человек этот больше не в силах чувствовать и переживать, перед ним померкнет всё – от ужаса предательства, до самой невинной из смертей.
Страшнее будней на фронте беззлобная шутка о сифилисе и вскоре разорванный друг. Гораздо хуже того – успешный побег, благополучный городок у гор и просаживаемое состояние. Выжженный насквозь человек не строит планов, не боится шорохов и не придумывает имя будущему ребёнку. В ломком упрощённом языке Хемингуэя это – самое что ни на есть разрушение, безвозвратное и жестокое, уходящее в короткую ремиссию лишь в последний критический момент. «Но что, если она умрет? Она не может умереть. А если все-таки умрет? Тогда что, а? Вдруг она умрет?..» — как последний вздох живого, оборванный жестоко, ожидаемо и так же безэмоционально. Он не страдает, никого не клянет, не борется, даже не плачет. Он любил распускать её волосы, он говорит лишь два слова о маленьком сером человеке, не успевшем закричать. «Жизнь убьет каждого» – в этом, оказывается, совсем не возможно ошибиться.