Проходит полгода. Зорин живёт в Сосновске, ведёт дела на новом маленьком кожевенном производстве, но мысли его — о Марье Игнатьевне. Он почти перестал надеяться, но однажды случайно встречает в трактире проезжего мещанина, который рассказывает, что в уездном городе Петровске появилась женщина, печёт пряники на продажу — и издали очень похожа по описанию. Зорин, не раздумывая, едет в Петровск. Он находит её — она живёт в бедной каморке, работает от зари до зари, но держится с достоинством. При встрече они долго молчат, потом она плачет, а он просит прощения и говорит, что не уйдёт больше.
Зима в тот год выдалась снежная, злая. Сосновск утонул в сугробах, дымы из труб поднимались прямо, белыми столбами, и в воздухе стоял тот пронзительный, хрустальный холод, который бывает только в самые лютые морозы. Зорин почти не выходил из своей сторожки при заводе — завод теперь был не его, он уступил его сыну по условиям развода, но старые рабочие, помнившие хозяина, пускали его в бывшую контору, где он мог сидеть у печки, читать газеты и иногда переписывать счета для новых, мелких заказов. Жил он скудно, на сбережения, которых оставалось не так много, но на жизнь хватало. И даже оставалось на водку.
Он пил теперь часто. Не каждый день, но раза три в неделю — забирался в трактир «Сосновский», садился в дальний угол, заказывал полуштоф, солёных груздей и сидел, глядя в одну точку. Знакомые купцы, видя его, качали головами: «Пропал человек». Но никто не подходил, не утешал — боялись напомнить о позоре.
Николай за эти полгода не появился ни разу. Зорин знал, что сын теперь живёт в родительском доме с матерью, что принял завод и уже успел рассориться с половиной поставщиков, требуя себе лишнюю копейку. Марфа Тихоновна, говорили, постарела, осунулась, но держится и не жалуется. Зорин не искал с ними встречи. Стыдно было. И больно.
О письме от Марьи Игнатьевны он помнил каждый день. Иногда, ночью, ему чудился её голос, и он просыпался в холодном поту, долго сидел на кровати, слушая, как за стеной ветер гудит в трубе. Потом доставал из-под подушки тот самый платок, который так и не вернул, прижимал к лицу и засыпал, только когда под утро уставал бороться с собой.
В конце января, в канун Сретенья, зашёл он в трактир, как обычно. Народу было мало — только двое приказчиков из рыбного ряда да старый мещанин в овчинном тулупе, который пил чай с баранками и громко сморкался в клетчатый платок. Зорин заказал водки, выпил, стал слушать разговоры. Мещанин разговорился с трактирщиком о ценах на муку, потом перешёл на новости.
— А в Петровске, сказывают, — говорил мещанин, жуя баранку, — пряничница объявилась. Пряники у неё — загляденье. Медовые, с начинкой, с орехами. Только берёт дорого, гордая.
— Ну и пусть торгует, — лениво ответил трактирщик. — У нас своих пряничниц хватает.
Зорин замер. Петровск — это в шестидесяти верстах отсюда, уездный город, маленький, глухой. Он никогда там не бывал. Но что-то в словах мещанина кольнуло его, заставило насторожиться.
— А как она из себя? — спросил он, поворачиваясь к мещанину. — Пряничница эта?
Мещанин глянул на него подслеповато, пожал плечами:
— Баба немолодая. Лет под пятьдесят. Волосы русые, с сединой. Лицо приятное, строгое. На ярмарке её видел — в платке белом торгует.
У Зорина перехватило дыхание. Белый платок, пряники, под пятьдесят — всё сходилось. Он встал, подошёл к мещанину, положил на стол три рубля.
— Как её имя? Не знаешь?
— Имя? — Мещанин деньги взял, но ответил не сразу. — Звать её, кажись, Марьей Игнатьевной. Точно не помню.
Зорин вышел из трактира на мороз, не чувствуя холода. Ноги его несли сами — куда? Не домой, нет. Он пошёл на почтовую станцию, разбудил смотрителя, велел закладывать лошадь до Петровска. Смотритель, старый солдат, выругался спросонья, но ослушаться не посмел.
Выехали в ночь. Мороз был такой, что снег скрипел под полозьями как железо, и лошадь шла медленно, фыркая и тряся мордой. Зорин сидел в розвальнях, закутавшись в тулуп, и всю дорогу не сомкнул глаз. Он боялся ошибиться. Боялся, что это не она. Боялся, что это она, но не захочет его видеть. Боялся — и надеялся.
В Петровск въехали к полудню. Городок оказался маленьким, занесённым снегом, с кривыми улочками и низкими домами. Зорин велел везти себя на базарную площадь. Там, в этот будний день, было пусто, только несколько лавок работали да у церкви толпились нищие. Он обошёл все ряды — пряничного нигде не было. Спросил у лавочника, тот пожал плечами: «Пряничница? Есть такая. Живёт за мостом, в Заречной улице, снимает каморку у вдовы Поповой. Торгует по субботам, а сегодня, мол, не её день».
— Веди, — сказал Зорин, совая лавочнику двугривенный.
За мостом улица пошла ещё беднее, ещё кривее. Домишки лепились друг к другу, заборы покосились, снег нигде не чищен. Зорин отыскал дом вдовы Поповой — маленький, с покривившимся крыльцом и заиндевевшими окнами. Он постучал в дверь. Никто не ответил. Постучал ещё — сильнее.
Дверь отворила старуха в тёплом платке, щурясь на свет.
— Вам кого?
— Марью Игнатьевну, — сказал Зорин. — Она здесь живёт?
— Здесь, — старуха посторонилась. — А вы кто будете?
— Скажите — из Сосновска приехал. По делу.
Старуха ушла в глубь дома, оставив дверь приоткрытой. Зорин ждал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют даже на морозе. Через минуту старуха вернулась и сказала:
— Проходите. Она в горнице.
Он снял тулуп, оставил в сенях, прошёл. Горница была маленькая, с низким потолком, с печью, у которой на веревке сушилось бельё. В углу — стол, покрытый белой скатертью, на столе — жестяная кружка, краюха хлеба, банка с мёдом. И у окна — она. Марья Игнатьевна стояла спиной к нему, не оборачиваясь, держась рукой за косяк. Плечи её вздрагивали.
— Здравствуй, Маша, — сказал Зорин тихо.
Она обернулась. Лицо её было бледным, глаза красными от слёз, но она не плакала сейчас — только смотрела на него, и в этом взгляде было столько всего — и боль, и гнев, и радость, и страх.
— Зачем приехал? — спросила она глухо. — Я же писала — не ищи.
— Не смог, — ответил он, шагнув к ней. — Не смог, Маша. Письмо твоё прочитал — и понял, что если не найду, то пропаду. А так хоть знаю, что ты жива.
— Жива, — она отвернулась, подошла к столу, села на лавку, оперлась локтями о столешницу. — Жива, как видишь. Пряники пеку, торгую по субботам. С голоду не помираю.
— Я развёлся, — сказал Зорин, тоже садясь напротив. — Дом оставил жене, завод сыну. Живу в сторожке, пью, работы нет. Не живу — существую.
Она подняла на него глаза — в них уже не было гнева, была только жалость.
— Зачем ты так? — спросила она. — Зачем себя погубил? Я же не хотела.
— А я не ради тебя, — сказал он. — Для себя. Потому что не могу врать. Не могу жить с чужой. Всю жизнь прожил — как в тумане. А теперь, после ярмарки, туман рассеялся. И я понял: ты одна. Или никто.
Она закрыла лицо руками, заплакала — тихо, отчаянно, как плачут, когда сдаются после долгого сопротивления. Зорин пересел к ней, обнял за плечи, прижал к себе.
— Прости, — сказал он. — Прости, что не уберёг тогда. Прости, что при сыне, при всех. Я бы всё отдал, чтобы вернуть тот день.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо ничего возвращать. Всё как есть. Ты пришёл — и хорошо.
Они сидели так долго. В горнице было тепло, пахло мятой и мёдом, за окном смеркалось, и старуха хозяйка, не показываясь, наливала им чаю из самовара. Пили чай молча, изредка поглядывая друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем в иных речах.
— Останься, — сказала она наконец, поставив чашку. — Не сейчас, не навсегда — я не знаю. Но сегодня... сегодня не уезжай. Побудь.
— Останусь, — ответил он. — А завтра посмотрим.
За окном выл ветер, заметая следы, и никто не знал, что будет завтра — снова разлука или тихая, долгожданная жизнь. Но сегодня, в эту минуту, они были вместе. И этого было довольно.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :