Андрей играл. Непрерывно. У костра, в редкие моменты передышки, даже когда вдали рвали тишину выстрелы. Он пел о любви, о доме, о мечтах, что теперь казались миражами, столь далекими, столь нереальными. Его песни были живительным глотком в этой выжженной земле.
Но Зона… Зона не терпит чужаков. Не терпит тех, кто несет с собой нечто, выбивающееся из ее уродливой, но столь привычной гармонии.
Первые дни прошли в благодушной легкости. Нашли пару неплохих артефактов, миновали крупные стычки. Андрей пел, и казалось, сама природа затихала, внимая ему – даже звери смолкли, словно завороженные. Но потом… потом все изменилось.
Первым исчез парень. Отстал буквально на пару минут, чтобы облегчиться, и все. Ни криков, ни следов. Затем начались странности. Аномалии стали появляться там, где их никогда не было. Компас превратился в дико вращающийся диск. Но самое ужасное – голоса. Андрей говорил, что слышал их в музыке. Будто сама гитара шептала ему что-то… жалобное, тревожное.
Он стал замкнутым. Пел все реже, и песни его омрачались. В них проскальзывали странные мотивы, чуждые слова. Товарищи чувствовали – что-то не так, но уловить суть не могли.
Однажды ночью, когда они разбивали лагерь у старой электростанции, разверзся настоящий ад. Возникла новая аномалия – мерцающий столб воздуха, пульсирующий зловещим светом. И из него… из него полилась музыка. Не из гитары Андрея, а из самой аномалии. Это была точная копия его дневной мелодии, но искаженная, вывернутая наизнанку. Дикая, пропитанная болью и отчаянием.
Андрей застыл, как изваяние, его глаза широко распахнулись. Он смотрел на столп, и гримаса ужаса исказила его лицо. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь хриплые, чудовищные звуки.
Потом его товарищи увидели… увидели, как гитара в его руках засветилась изнутри. Откуда-то из древесины посыпались искры, похожие на те, что вырываются из пробитого кабеля, но они были… живыми. Они обвивали гитару, словно змеи.
И тогда… тогда произошло самое страшное. Гитара в руках Андрея начала сжиматься. Дерево трещало, струны рвались с оглушительным звоном. А сам Андрей… он начал таять. Не гореть, не гнить, а именно таять, как воск, медленно, мучительно. Тело его превращалось в серую, вязкую массу, стекающую на землю, смешиваясь с пылью и грязью.
Товарищи, охваченные паникой, разбежались. Никто не видел, что случилось с Андреем дальше. Никто не видел, куда делась его гитара. Они так и не вернулись. Позже, когда другие сталкеры, рискуя, прошли теми местами, они находили следы какого-то кошмара, но ни тел, ни гитар.
Так родилась эта примета: тот, кто принесет в Зону гитару, нарушив ее первозданную тишину своим звуком, будет пожран собственной музыкой, искаженной и чудовищной. А гитары… остаются. И кто знает, может, твоя гитара, Старый, тоже когда-то принадлежала такому Андрею. Может, она впитала его последние крики, его ужас…
Серый замолчал. Огонь костра играл бликами на наших лицах, но теперь в них виделось что-то зловещее. Я взглянул на свою гитару, лежащую у ног. Она казалась такой обычной, такой… невинной. Но слова Серого посеяли зерно сомнения.
«Ты думаешь…» – начал я, но тут из темноты донесся едва слышный звук. Очень тихий, очень далекий. Звук, похожий на… мелодию. Ту самую, что я только что играл.
Мы замерли, прислушиваясь. Звук становился чуть громче, но все еще казался иллюзией, игрой ветра. Затем он затих так же внезапно, как появился.
«Слышали?» – шепотом спросил Костян.
Я кивнул. Серый молчал, его взгляд был прикован к темноте, откуда донесся этот призрак песни.
«Может, это просто… эхо», – проговорил я, пытаясь убедить себя.
«В Зоне нет просто эха, Старый», – прошептал Серый.
Я взял гитару. Струны казались холодными под пальцами. Я посмотрел на остальных, на их испуганные, но решительные лица.
«Ладно», – сказал я, и голос мой прозвучал немного дрожаще. «Пусть Зона слушает. Но играть я буду свою музыку. Свою, и никому ее не отдам».
И я снова коснулся струн. Мелодия, та самая, простая и незамысловатая, полилась вновь. Но на этот раз в ней было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Может быть, это был страх. А может быть… может быть, это был вызов.
Ведь даже в Зоне, где царят смерть и отчаяние, всегда остается место для песни. Новой песни. Песни, что родилась из старой байки, из страха, из надежды. Песни, которую принесла с собой первая гитара.