Ире сорок один год, и она до сих пор не знала, как сказать матери «нет» так, чтобы потом не чувствовать себя убийцей.
Нет, конечно, формально она говорила.
— Мам, я не могу сегодня приехать.
— Мам, у меня работа.
— Мам, я устала.
Но мать сразу начинала дышать в трубку особенным образом. Не плакать даже. Просто молчать так, что у Иры внутри всё холодело.
— Хорошо, — говорила мать слабым голосом. — Значит, я это заслужила. Значит, так тебя воспитала. Иди, конечно. Я плохая мать, что уж теперь.
И всё.
Ира уже ехала.
С лекарствами, продуктами, деньгами, тонометром, новыми тапками для отца, батарейками для пульта и чувством, что опять попалась на старый крючок, который сама же и несёт в зубах.
Родители были пожилые, но не беспомощные. Отец ходил в магазин, когда хотел купить себе сигарет тайком. Мать прекрасно могла наводить порядок в шкафах, если искала старые фотографии или документы для льгот. Но стоило Ире сказать, что она задержится, оба сразу превращались в сирот на льдине.
— На тебя вся надежда, — говорила мать. — Настеньке тяжело, у неё семья, дети, ей ещё жить и жить.
У Насти действительно были дети. Двое. Муж, правда, тоже был, и няня приходила три раза в неделю, и квартира у Насти была новая, светлая, купленная родителями наполовину.
Ира жила в однушке на окраине, которую выплачивала сама. В отпуске за границей не была ни разу. Одежду покупала осторожно, по скидкам. Зато родителям каждый месяц переводила деньги.
— Ты же одна, — говорила мать. — Тебе много не надо.
Когда Ира слышала эти слова, ей хотелось спросить: а кто решил, что ей ничего не надо? Кто вообще записал её в люди без желаний?
Но она молчала.
Потому что хорошие дочери не торгуются с больными родителями.
Настя была другой.
С детства — лёгкая, тонкая, красивая. Художественная гимнастика, потом танцы, платья с блёстками, банты, конкурсы, фотографии в рамочках. Мама носилась с ней как с фарфоровой статуэткой.
— Настенька выступает.
— Настеньке нельзя нервничать.
— Настеньке нужно новое платье.
— Настеньке репетиция.
Ира в это время мыла посуду, потому что «ты уже большая».
Даже теперь, когда им обеим было за сорок, в родительской квартире всё оставалось по-прежнему.
Настя приезжала красивая, с укладкой, с коробкой пирожных. Мать сияла.
Ира приезжала с пакетами из аптеки. Мать говорила:
— Ты творог не тот взяла. Я просила мягкий.
* * *
Семейный праздник устроили в честь отцовского юбилея. Семьдесят пять.
Ира приехала с утра. Накрывала стол, резала салаты, запекала курицу, три раза бегала в магазин, потому что мать то вспоминала про лимоны, то про минералку, то про любимую отцовскую колбасу.
Настя приехала к шести.
В белом костюме, с тонким золотым браслетом, с детьми и мужем. Дети сразу убежали к телевизору, муж сел к отцу обсуждать машины, Настя поцеловала мать в щёку и сказала:
— Мамочка, как красиво у вас.
Мать чуть не расплакалась от счастья.
— Настенька, садись, ты устала, наверное.
Ира стояла у плиты с горячей сковородкой в руках и смотрела на это как через стекло.
Когда сели за стол, отец торжественно кашлянул.
— Мы с мамой тут подумали, — сказал он. — Настя, доченька, вы с Димой давно никуда не ездили. Мы вам решили подарить поездку.
Мать достала конверт.
— В Таиланд, — сказала она сияя. — На двоих. С детьми посидим, конечно.
Настя красиво ахнула, прижала ладони к губам.
— Мамочка… папа… вы что!
Ира почувствовала, как у неё немеют пальцы.
Таиланд.
Она ни разу не была за границей. Ни разу. Даже в Турции. Даже в самом простом отеле с видом на бассейн, где утром можно не бежать в аптеку, а просто есть фрукты и смотреть на море.
Мать повернулась к ней:
— Ирочка, передай, пожалуйста, салфетки.
Ира передала.
Потом мыла посуду. Долго. Молча. Вода была горячая, тарелки скользили в руках, из комнаты доносился смех. Настя рассказывала, как им повезло, что родители такие заботливые.
Ира едва не разбила бокал.
После праздника Настя вдруг сказала:
— Давай я тебя подвезу. Нам по пути.
Ира хотела отказаться. Потом подумала: почему нет. Пусть хоть раз сделает что-то полезное.
В машине сначала молчали. Город плыл за окнами, мокрый, жёлтый от фонарей.
Настя включила тихую музыку.
— Ты сегодня какая-то… — начала она.
— Какая?
— Не знаю. Злая.
Иру прорвало.
— А ты бы какая была? Тебе путёвку в Таиланд дарят, а я с утра салаты режу. Тебя всю жизнь любят, трясутся над тобой, всё тебе. Квартира, деньги, отдых, дети на родителей. А я должна быть полезной. Всегда. Мамина аптека, папины врачи, твои дети, продукты, деньги. Ты вообще хоть раз задумалась, что я живой человек?
Настя не ответила.
Ира уже не могла остановиться.
— Ты приезжаешь на всё готовое, улыбаешься, и мама тает. А я приезжаю с лекарствами — и мне говорят, что творог не тот. Ты хоть раз маме давление мерила? Хоть раз с отцом в очереди сидела? Хоть раз отменила свои планы, потому что у мамы «сердце»?
Настя сжала руль.
— Думаешь, меня любили? — сказала она вдруг.
Ира почти рассмеялась.
— Серьёзно?
— Да.
— Настя, тебе только что Таиланд подарили.
— Я ненавижу Таиланд, — сказала Настя.
В машине стало тихо.
— Что?
— Я ненавижу море. Жару. Пальмы. Липкий воздух. Я хочу в Италию. В музеи. Во Флоренцию. В Рим. Сесть в кафе у старой площади и никуда не торопиться. Но маме нравится думать, что я девочка с картинки, которой нужен пляж, купальник и красивые фото.
Ира повернулась к ней.
Настя смотрела на дорогу. Лицо у неё было напряжённое, незнакомое.
— Ты думаешь, я сама хотела на гимнастику? — спросила она. — Я её ненавидела. У меня до сих пор колено болит, если долго хожу на каблуках. Врач сказал, привет из детства. Танцы я тоже ненавидела. Я хотела гитару. Помнишь?
Ира молчала.
— Конечно, не помнишь, — усмехнулась Настя. — Мне купили платье для конкурса. Красное, с блёстками. А я хотела динозавров, когда была маленькая. Мне дарили Барби. Я хотела короткую стрижку, мама плакала: «Ты хочешь меня убить, у тебя такие волосы». Я хотела поступать на исторический, папа сказал: «Красивые девочки должны идти туда, где люди». Я пошла на туризм. Сбежала из дома в восемнадцать к первому мужику, который сказал, что я могу быть какой хочу. Он потом бил кулаком по стене возле моей головы и проверял телефон. Я три года после него у психолога собирала себя.
Ира сидела неподвижно.
— Почему ты маме не сказала? — выдавила она. — Она бы за тебя…
Настя коротко засмеялась.
— Порвала? За меня? Ир, ты правда в это веришь?
Ира хотела ответить. Не смогла.
— Мама не любила меня, как человека, — тихо сказала Настя. — Она любила картинку. Удачная дочь. Красивая. Женственная. Все восхищаются. Я была её витриной. Ты была её рабочей лошадью. Нам обеим досталось, просто разным способом.
Ира почувствовала, как внутри что-то трескается.
— Удобно говоришь, — сказала она хрипло. — Если они такие плохие, что ж ты берёшь квартиры, деньги, поездки?
Настя резко свернула к обочине, остановилась.
Повернулась к Ире.
— Потому что заслужили, — отрезала. — После всего, что они сделали со мной и с тобой, они заслужили быть использованными. Думаешь, я поеду в их Таиланд? Нет. Я продам путёвку, добавлю свои и улечу в Италию. А фотки с пальмами в нейронке нагенерирую, если маме так надо.
Ира уставилась на неё.
Настя вдруг устало потерла лицо.
— Я не горжусь собой. Просто я давно перестала ждать, что они прозреют. Ты всё ещё ждёшь.
Ира отвернулась к окну.
За стеклом стояла аптека, ярко освещённая, зелёный крест мигал в темноте. Ира смотрела на него и думала, что вся её жизнь последние годы была похожа на этот крест: вечно дежурить, вечно спасать, вечно быть открытой для чужих нужд.
— Я думала, ты счастливая, — сказала она.
— А я думала, ты сильная и тебе всё равно, — ответила Настя. — Мы обе ошибались, видимо.
До дома Иры они ехали молча.
У подъезда Настя сказала:
— Ир, я не враг тебе.
Ира открыла дверь машины.
— Мне надо подумать.
— Конечно.
* * *
Она думала три дня.
На работу ходила, к родителям не ездила, телефон не брала. Мать звонила семь раз. Потом писала:
«У отца давление. Я не понимаю, что с тобой происходит».
Ира смотрела на сообщение и впервые не неслась всех спасать.
Ей было больно. Очень.
Потому что раньше картина была простой: есть любимая Настя и нелюбимая она. Несправедливо, обидно, но понятно. Теперь оказалось, что любви в этой системе вообще не было. Были роли. Настя — красивая кукла. Ира — удобная дочь.
И обе, каждая по-своему, до сих пор расплачивались.
На четвёртый день Ира позвонила Насте.
— Ты в Италию правда летишь?
— Да, — осторожно ответила та. — Уже купила билеты.
— А родителям что скажешь?
— Что буду у моря. Они всё равно отличат только пальму от тополя.
Ира неожиданно рассмеялась.
Сначала тихо. Потом сильнее. Настя тоже засмеялась в трубку.
Это был странный смех. Слёзы рядом стояли совсем близко, но всё равно стало легче.
— Слушай, — сказала Ира. — А как ты путёвку продала?
— У меня есть человек.
— У тебя на всё есть человек?
— Почти. А у тебя теперь есть я.
Ира молчала.
— Если хочешь, — добавила Настя уже тише.
Ира закрыла глаза.
— Хочу.
* * *
Они начали не сразу с любви.
Сначала — с практики.
Ира записалась к психологу. Взяла отпуск на неделю. Первые два дня спала так, будто отсыпалась за всё десятилетие. Потом ела нормальную горячую еду, гуляла, купила себе хорошую пижаму и впервые за долгое время не поехала в родительскую квартиру в воскресенье.
Мать сначала плакала. Потом обижалась. Потом кричала, что дочери совсем совесть потеряли.
Настя сказала:
— Мам, мы приедем в среду. Обе. На два часа. Если начнёшь спектакль про сердце — вызовем скорую и уедем.
Ира слушала это и не верила, что так можно.
Оказалось — можно.
Через месяц Настя улетела в Италию.
Ира вечером сидела дома с чаем, когда телефон запищал видеозвонком.
На экране появилась Настя — без макияжа почти, счастливая, в светлой рубашке, с ветром в волосах.
— Ир! Смотри!
Камера дрогнула, показала площадь, старые стены, кусок собора, голубей, уличного музыканта.
— Я сегодня три часа ходила по музею, — тараторила Настя. — Три часа! И никто не сказал, что мне пора переодеться, улыбнуться или втянуть живот. Я купила книгу про Караваджо, ужасно дорогую, но мне плевать. А ещё тут такие булочки, я сейчас умру от счастья.
Ира смотрела на неё и вдруг с изумлением поняла: вот она какая. Не мамина куколка. Не избалованная любимица. Живая, умная, смешная, быстрая, добрая. Родная.
— Ты классная, — сказала Ира неожиданно для себя.
Настя замолчала.
Потом улыбнулась так мягко, что Ира почувствовала ком в горле.
— Ты тоже.
Ира откинулась на спинку дивана.
За окном шёл дождь. На телефоне светилась Италия. Впереди было много сложного: разговоры, обиды, терапия, новые правила, родительские истерики, собственные привычки быть удобной.
Но впервые за много лет Ира чувствовала не одиночество.
У неё не было хороших родителей. Это уже не требовало доказательств.
Зато у неё, кажется, появилась сестра.
Автор: Алевтина Иванова
---
Пустоцвет
У Лиды не было детей, хотя она положила «на алтарь» решения этой проблемы всё, что только могла. В их семье с множеством родовых ответвлений, сестёр, братьев, племянников и племянниц, отсутствие «наследников» было нонсенсом. Однажды она подслушала разговор своей матери с одной из сестёр:
- Лидка то наша – пустоцвет! Пятнадцать лет уже замужем и никакого намёка на потомство. Это при нашей то семейной плодовитости. Зря деваха землю топчет, не выполнит своего главного на ней назначения.
Почему мать так была к ней жестока, открылось чуть позже. Когда Лида настойчиво вызвала её на откровенность.
- А что ты хотела, Лида? Чтобы я тебя пожалела, да по-матерински по головке погладила? Ты знаешь, что такое участь родителей девочки? Сначала весь круг знакомых живо интересуется, не появился ли на её горизонте подходящий жених, потом шумно отгуляв на свадебке, все исподволь начинают ждать, не беременна ли молодая.
- Но ведь часть этой «программы» я выполнила вполне успешно. Замуж вышла за подающего надежды учёного-историка, без пяти минут кандидата наук, сразу после третьего курса в университете. На свадьбе по вашим родительским чаяниям накормили, напоили всю ораву из ста сорока гостей, сажать некуда было. Вон подарки: сервизы, да комплекты постельного белья до сих пор половину нашей комнаты занимают. А что малыша у нас до сих пор нет – не моя вина, тебе ли этого не знать!
- Плохо стараешься! – процедила мать сквозь зубы, – «на сторону», что ли, потихоньку сходила бы, не убудет от твоего Серёжи, если ты зачать от другого мужчины попробуешь!
Лида вся пошла красными пятнами от такого предложения. Такого предательства их с мужем любви, душевного единения, интересов, она от старшего «друга» – не ожидала. . .
. . . дочитать >>