Алёна спросила об этом в пятницу вечером, когда уже сидела в машине с пакетом резиновых сапог на коленях.
— Мам, а Катька с Лёшкой куда едут?
— На море.
— А мы?
— К бабушке.
Алёна помолчала секунду, потом отвернулась к окну. Ничего не сказала. Но я видела, как она смотрит на их машину — на соседский «Киа», который стоял во дворе с открытым багажником и надувным матрасом поверх чемоданов. Катька — её подружка — помахала нам из окна.
Витя на переднем сиденье тоже молчал. Витя вообще молчит последнее время. Ему тринадцать, он думает, что молчание — это независимость я заявила машину
---------------------------------------------------------------------------------------------
Мама позвонила ещё в мае.
— Наташа, в этом году картошку рано надо. Земля просыхает быстро — слышала, какая весна сухая? Приедете в конце июня, и сразу за дело.
Не «приедете отдыхать». Не «приедете погостить». За дело.
Я ответила «хорошо, мама» и положила трубку. Потом ещё минуту смотрела в стену.
Надо было сказать «мы не можем в этом году». Или «дети устали». Или хотя бы «мы подумаем». Но я сказала «хорошо, мама». Как говорила всегда.
Потому что так всегда было.
-------------------------------------------------------------------------------------------
Нас с Олей мама стала брать на дачу с семи лет. Июль и август — дача, точка. Никаких лагерей, никаких «а можно к Маше». Мама считала, что дети должны знать, откуда берётся еда. Что труд — это не наказание, а воспитание. Что вырастут — спасибо скажут.
Оля сказала маме «спасибо» три года назад, когда окончательно перестала ездить.
— Нин, ну ты пойми, — сказала тогда Оля по телефону (я случайно слышала), — у меня отпуск десять дней. Я хочу отдохнуть. Просто отдохнуть.
Мама три дня не звонила сестре после этого. Потом позвонила — и они сделали вид, что разговора не было. Но больше Оля на дачу не ехала. И ничего страшного не произошло.
А я всё ездила.
Витя с Алёной умеют полоть грядки, завязывать помидоры, выкапывать картошку. Алёна умеет это с четырёх лет. Витя может убрать огурцы быстрее меня — он уже понял, какой темп надо держать, чтобы мама была довольна. Не я — бабушка Нина.
Это, наверное, полезный навык.
Но Катька с Лёшкой умеют плавать кролем.
-----------------------------------------------------------------------------------------
На даче пахло смородиной и горячей землёй.
Нина Петровна вышла нас встречать в переднике, с лопатой уже в руках — она успела с утра прокопать дорожку к яблоням.
— Ну наконец-то! — она обняла детей, потом меня, потом сразу пошла к калитке. — Идите, переоденьтесь только быстро. Я вам грядки под огурцы уже разметила.
— Мам, дай нам хоть с дороги...
— Да вы же не из самолёта летели, три часа на машине.
Алёна пошла переодеваться. Витя пошёл переодеваться. Я стояла посреди двора с пакетами и смотрела на маму — как она уже деловито идёт к огороду, поправляя лямку передника.
— Мам, — сказала я.
— Ну что? — она обернулась.
— Ничего.
Я пошла в дом.
----------------------------------------------------------------------------------------
Первые два дня шло нормально. Нина Петровна командовала — мы выполняли. Утром грядки, после обеда короткий перерыв, вечером снова что-то. Яблоки надо прореживать, малина уже поспела, забор подкрасить надо. Мама никогда не сидит без дела — и нас не даёт.
Витя пропалывал молча. Алёна пела что-то себе под нос, пока тяпала. Дети привыкли. Это было странно осознавать — что они уже просто привыкли.
На третий день стало жарко. По-настоящему жарко, когда асфальт мягкий и даже собаки не лают — просто лежат в тени.
Мама сказала, что картошка не ждёт.
— Нин, может, завтра? — я посмотрела на небо. — Тридцать пять же.
— Я в такую жару в поле работала в твои годы.
Это был конец разговора.
-----------------------------------------------------------------------------------
В полдень Алёна перестала отвечать.
Я окликнула её — она сидела на борозде, зажав тяпку в руках. Сидела неподвижно, как будто заснула сидя. Лицо красное, глаза смотрят в землю.
— Алён.
Тишина.
— Алёна!
Она подняла голову. Медленно, как во сне.
— Мам, мне... мне что-то нехорошо.
Врачи сказали — тепловое истощение. Не страшно, но само не пройдёт.
Ещё сказали — в такую жару детям нельзя долго на открытом солнце. Это они сказали в машине по дороге в ФАП, пока я сжимала руль и смотрела на Алёнину бледную шею. Она уже пришла в себя — пила воду и говорила, что ей лучше. Но руки у меня не разжимались.
Витя сидел рядом с сестрой и держал её за руку. Он не отпустил её, пока мы не доехали.
Когда мы вернулись с ФАПа, мама стояла на крыльце.
--------------------------------------------------------------------------------------
— Ну как она?
— Нормально. Перегрелась.
— Я говорила — надо было панамку надеть.
Витя прошёл мимо неё в дом. Ничего не сказал. Но он прошёл так — плечом вперёд, не глядя, — что у меня внутри что-то сдвинулось.
Мы уложили Алёну. Она сразу уснула — буквально через три минуты. Я сидела рядом, смотрела на её лицо.
Витя стоял в дверях.
— Мам.
— Что?
— Зачем мы сюда ездим каждый год?
Я не ответила сразу. Думала, что сейчас придумаю что-то правильное. Про бабушку, про традиции, про то, как важно помогать старшим.
— Не знаю, — сказала я.
Витя кивнул. Ушёл.
------------------------------------------------------------------------------------
Ночью я позвонила Оле.
— Ты как вообще тогда смогла? Три года назад?
— Что смогла?
— Сказать маме «нет». Просто вот — нет, и всё.
Оля помолчала.
— Наташ, я просто решила. Один раз. Потом было легче.
— А мама?
— Ты же видишь — мы разговариваем.
Я смотрела в потолок. В соседней комнате спала Алёна. На улице стрекотали кузнечики.
— А она тебя не предала? В смысле... ты не чувствовала себя предательницей?
Оля засмеялась. Не зло — просто удивлённо.
— Наташ. Ты предаёшь себя каждый год. Ты это замечаешь?
Я положила трубку. Долго лежала и думала — а кого именно я предаю. Детей? Себя? Или мы все трое друг друга предаём тем, что едем сюда с пакетом резиновых сапог вместо того, чтобы... куда-то ещё.
Я не знала куда. Это было странно.
-------------------------------------------------------------------------------------
Утром мама пришла будить детей в восемь.
— Алёна пусть лежит, — сказала я. — И Витя сегодня не выходит в огород.
— Наташа, картошка...
— Мама. — Я развернулась к ней. — Нет.
Она смотрела на меня. Я смотрела на неё. Нина Петровна была в переднике, с тем же деловым выражением лица. Я знала это выражение с детства. Оно означало: разговор закончен, теперь работаем.
— Нет, — повторила я.
Мама поджала губы. Повернулась. Вышла во двор.
В доме стало тихо
------------------------------------------------------------------------------------.
Мы остались ещё на два дня.
Мама не говорила об огороде. Я не говорила о море. Мы пили чай за одним столом, собирали малину — по желанию, не по разнарядке. Алёна бегала с ведёрком и ела больше, чем собирала. Витя нашёл в чулане старые шахматы и играл с мамой по вечерам.
Нина Петровна выиграла три партии из четырёх.
— Вот вырастешь — спасибо скажешь, — сказала она Вите после последней.
Витя ухмыльнулся.
— За шахматы или за картошку?
Мама не ответила. Но я видела — почти улыбнулась.
-----------------------------------------------------------------------------------
Мы уехали в воскресенье.
Уже в машине Алёна спросила:
— Мам, а в следующем году мы поедем на море?
Я смотрела на дорогу.
— Посмотрим.
— Это значит нет?
— Это значит посмотрим.
Алёна вздохнула и уткнулась в телефон. Витя смотрел в окно. Мимо проносились поля, потом лесополоса, потом снова поля.
Я думала о том, что Оля сказала «один раз — и потом легче». Интересно, правда ли это. Или это тоже просто что-то, что говорят, чтобы успокоить.
Через час Алёна подняла голову от телефона.
— Мам, Катька с Лёшкой с моря прислали видео. Там медузы прямо в воде плавают.
— Страшные?
— Нет. Красивые.
Она показала мне телефон — секунду, пока я стояла на светофоре.
Медузы и правда были красивые
--------------------------------------------------------------------------------------