Осенью 1905 года парижская публика ворвалась в зал Осеннего салона и застыла в ужасе. Женское лицо пересекала грязно-зеленая полоса, шляпа напоминала перевернутое блюдце с фруктами, а красные и синие мазки не подчинялись никакой логике. Критик назвал автора «безумцем», а самого художника вместе с единомышленниками окрестил дикими зверями. Эту картину не купили за 500 франков. Её приняли в дар спустя годы, когда Матисс уже стал классиком. Так что же такого опасного было в обычном портрете жены?
Пляска красок в Кольюре и насмешка Вокселя
1905 год стал переломным для Анри Матисса. Ему исполнилось 35, за плечами были годы ученичества у Гюстава Моро, копирование старых мастеров в Лувре и первые, ещё робкие попытки ослабить власть цвета. Всё изменилось после поездки в Кольюр (Коллиур), маленький рыбацкий городок на средиземноморском побережье Франции. Туда он отправился вместе с Андре Дереном, молодым художником, разделявшим его одержимость.
Солнце Кольюра оказалось слишком ярким для традиционной палитры. Матисс писал Дерену в письмах, что тени здесь не серые и не черные, а лиловые, синие, зеленые. Он начал наносить краски прямо из тюбика, не смешивая, не боясь контрастов. Из этой поездки родилась картина «Открытое окно. Кольюр», но главный шок был впереди.
Осенью 1905 года Матисс отобрал несколько работ для Осеннего салона, главного ежегодного художественного события Парижа. Среди них находился портрет его жены Амели. Амели Матисс была тихой, терпеливой женщиной. Она управляла домашним ателье, позировала мужу бесчисленные часы, терпела его финансовые провалы. В 1905 году ей исполнилось 33 года. На картине она предстала в шляпе, украшенной перьями и букетом фруктов (по другим версиям – пучком искусственных цветов). Лицо Амели было выписано жёлтым, оранжевым и розовым, а нос и скулы разделяла широкая зеленая линия. Тень под подбородком светилась синим.
Критик Луи Воксель, обходя зал с группой живописцев, пришедших в ярость, заметил среди «приличных» картин скульптуру в стиле раннего Ренессанса. А рядом – полотна Матисса, Дерена, Вламинка, Мангена. Воксель воскликнул: «Донателло среди диких зверей!» («Donatello chez les fauves!»). Так родилось название «фовисты», что с французского означает «дикие звери». Критик не комплимент делал, он издевался.
Химия цвета вместо анатомии
Посмотрим на композицию. Портрет не имеет глубины. Фон разделён на три зоны: красноватая стена слева, ярко-синяя с белыми полосами справа (напоминающая обои или восточный текстиль), тёмная шляпа с фиолетовым бантом венчает голову. Тело Амели написано теми же жёлто-оранжевыми пятнами, что и лицо, словно платье и кожа сливаются.
Цвет здесь не подражает натуре, а выражает эмоцию. Матисс заявил позже: «Я не пишу эту женщину, я пишу картину». Зеленая полоса на носу – классический пример так называемого рефлекса. В тени от яркого света традиционные живописцы использовали серый или коричневый. Матисс использовал дополнительный цвет: для оранжево-жёлтой кожи дополнительным будет сине-зелёный. Но он усилил его до ядовитой зелени.
Мазок раздельный, неровный, местами холст остаётся непрокрашенным. Видны просветы белого грунта. Техника напоминает пуантилизм, но мазки крупнее, хаотичнее. Матисс не выстраивает оптическое смешение, он бьёт прямым контрастом. Кисть работала быстро, без предварительного рисунка. Наброски углём под краской не обнаружены – художник писал почти сразу краской.
Сравните с портретом кисти Эдуара Мане, которого Матисс боготворил. У Мане тени оставались серыми, чёрными. У Матисса они цветные. Сравните с Ван Гогом, которого Матисс открыл для себя позже. У Ван Гога цвет был эмоциональным, но привязанным к форме. У Матисса цвет сам создаёт форму. Зеленая полоса не просто лежит на лице, она лепит нос, обозначает скулу, отделяет свет от тени.
Скандал, который никто не купил, кроме щедрого мецената
Когда картину выставили, разразился скандал. Публика плевалась, смеялась, требовала убрать «позор французского искусства». Газета Le Figaro назвала фовистов «кучкой безумцев». Одна женщина попыталась сорвать полотно со стены. Амели, позировавшая для портрета, была в ярости. Согласно дневниковым записям, она кричала на мужа, что он её опозорил, что теперь соседи будут показывать пальцем. Матисс едва уговорил её не требовать снятия картины.
Казалось, никто не купит «Женщину в шляпе». Цена была назначена смехотворная – 500 франков (меньше месячного заработка рабочего). Но нашёлся человек. Американские писатели Лео и Гертруда Стайн, жившие в Париже, собирали авангард. Лео Стайн вошёл в зал, посмотрел на портрет и, не торгуясь, купил его за 500 франков. Это спасло Матисса от полного разорения. Именно коллекция Стайнов, куда вошла «Женщина в шляпе», позже познакомила американскую публику с фовизмом.
Судьба картины после смерти Лео Стайна была сложной. Она переходила из рук в руки, пока в 1990 году не оказалась в Музее современного искусства Сан-Франциско (SFMOMA). Там она хранится и сегодня. В 2019 году стоимость полотна эксперты оценивали в сумму более 80 миллионов долларов, но музей не продаёт.
Зеленая полоса как манифест
Есть одна деталь, которую редко замечают. У Амели на портрете разный цвет глаз. Левый глаз (правый от зрителя) написан чёрным, а правый – синим. Это не ошибка. Матисс хотел показать, что свет падает с разных сторон, преломляясь в цвете. Но зрители воспринимали это как косоглазие, что добавляло портрету издевательского оттенка.
Вторая неочевидная деталь: веер в левой руке женщины. Он написан всего несколькими мазками, почти нечитаем, но его присутствие отсылает к японским гравюрам, которые Матисс коллекционировал. Веер – знак буржуазной женственности, но здесь он превращён в цветовое пятно.
Существует и психоаналитическая трактовка. Зеленая полоса, по мнению некоторых искусствоведов, означает вторжение «животного» начала, подавленной агрессии. Матисс якобы так устал от благоразумной и скучной Амели, что буквально расчертил её лицо знаком отвращения. Сам художник категорически отвергал это: «Я люблю свою жену. Я написал её так, потому что увидел так на свету».
Когда смотришь на «Женщину в шляпе» спустя 120 лет, сложно понять, почему она вызывала истерику. Сегодня её вешают в музеях как образец смелости. Но тогда, в 1905 году, зеленая полоса на женском лице была не живописным приёмом, а объявлением войны. Матисс сказал: глаз может видеть серое, но душа требует синего. Он оказался прав. А те, кто смеялся, давно забыты.
Хотите разобраться, как одна зеленая полоса перевернула искусство? Ставьте лайк и подписывайтесь на канал. Впереди – истории о том, как художники били по глазам, чтобы мы наконец научились смотреть.